Раньше я находился в сравнительно мирных местах, но сейчас, проезжая по разоренным районам, где уже прозвучала железная поступь войны, острое негодование против людского легкомыслия с новой силой всколыхнуло мне душу (с) Хино Асихэй. "Пшеница и солдаты" (стр. 22)
3 сентября 2025 г. исполнилось 80 лет с момента окончания Второй Мировой войны. В Пекине тогда проходил масштабный парад войск в честь Победы, где присутствовало немало лидеров других стран, среди которых, в первую очередь, выделялись главы России и Северной Кореи — как почетные гости (всё-таки Россия Корея и Китай вместе, хоть и на разных этапах, внесли свой вклад в разгром фашистской Японии). То, что именно в Китае проходили парад и встреча лидеров, тоже символично: по китайским учебникам, Вторая Мировая началась не в 1939 г., а в 1937 г., когда японцы начали вторжение, при том что перед этим была война в 1931 г., закончившаяся оккупацией Манчжурии. Одним словом, для них война с Японией — как для нас Великая Отечественная за само право жить. В этом не сложно убедиться, обратившись к страшному числу потерь китайской стороны: по современным подсчетам оно оценивается в десятки миллионов человек, иногда фигурирует число в сорок миллионов, где, как и у нас, большинство — это мирные жители.
Вместе с тем удивительно, как такой масштабный театр боевых действий и геноцид, что был в Китае, для отечественного читателя остаются как бы почти неизвестными сюжетами ввиду не самого богатого арсенала изданной литературы (в сравнении, конечно, с работами про европейские фронты Второй Мировой). В связи с этим можно лишь приветствовать перевод и издание подобных книг, как "Пшеница и солдаты" Хино Асихэя. Это позволяет не только почитать о вполне известных в литературе ужасах войны, но и, во-первых, в принципе познакомиться с конкретной исторической темой, а во-вторых, стряхнуть с себя (для многих — невольно) осевший европоцентризм в знаниях о Второй Мировой войне.
Книга представляет из себя дневниковые записи японского служащего, которые он пишет с 4 по 22 мая 1938 г. как работник информационного отдела армии, по-нашему — как корреспондент. В аннотации произведение сравнивается с легендарным романом Ремарка "На западном фронте без перемен", что, по моему мнению, несколько поспешно. Ремарк написал именно роман, т.е. художественную литературу, где он имеет право на вымысел для достижения лучшего эмоционального эффекта и донесения своих идей до читателя. Книга Асихэя — это, наоборот, документальный источник, где, как утверждает автор, написано только то, что он видел:
Я убежден в том, что правдивое изображение войны в литературной форме, самый подбор красок — дело величайшей трудности, которому я бы охотно посвятил всю свою жизнь. В настоящий момент я чувствую, что не смогу выполнить такую задачу. Тем не менее я пришел к выводу, что дневник, составленный одним из солдат, непосредственно участвующий во всех военных событиях и сражениях, может принести пользу и без литературной его обработки (стр. 6)
Автор глубоко рефлексирующий человек. Но эта рефлексия имеет свою специфику: ему интересен сам идущий исторический процесс изнутри, а не вопросы об этом процессе внешне. Он не задается вопросами за что воюет японская армия, каковы цели войны, как оправдать её откровенно захватнический характер, что будет после и так далее. Судя по всему, присущий ему в какой-то мере дух шовинизма заставляет закрыть на эти неудобные моменты глаза, из-за чего он беззаветно отдается общему ритму:
Настанет день, когда я погибну от пули, и мои кости предадут китайской земле, но и перед лицом смерти я буду думать о самом для меня дорогом, об отчизне. До конца, пока не иссякнут мои силы, я буду кричать своей милой отчизне: "Банзай!" (стр. 200)
Однако хорошая наблюдательность и не чуждый ему гуманизм заставляют автора, находящегося в экстремальных условиях, постоянно рассуждать на многие важные темы , что превращает повесть из героического пропагандистского эпоса в потенциально антивоенную прозу. Например, тяжелый солдатский быт (жара, блохи, плохой рацион, санитария и т. п.), отношение к пленным, к местным жителям (уважение, граничащее с восторгом, он испытывает к китайским крестьянам, возделавшие бескрайние пшеничные поля, через которые отрядам регулярно необходимо было проходить — так и появилось название книги), к разорению хозяйств и к сломленным судьбам мирных жителей. Что особенно интересно: отношение к врагу, в котором Хино видит нечто неуловимо родственное:
Всякий раз, когда я вижу китайцев, будь то солдаты или мирные жители, их разительное сходство с японцами поселяет во мне странное чувство. Некоторые из них очень похожи лицами на моих друзей. Сходство это бывает иногда так велико, что положительно заставляет меня мучиться. Может быть, это излишняя сентиментальность или что-нибудь в этом роде, но, во всяком случае, то, что я чувствую в такие минуты, не имеет никакого отношения к высоким идеям об "общности расовой культуры" или "единокровности азиатских народов". Нередко передо мною неприятельские солдаты, с которыми мы боремся не на живот, а на смерть, но солдаты эти очень похожи на нас самих, так похожи, словно это наши же земляки — японцы. Это-то и оставляет неприятный осадок. Я нахожу, что причин ненависти к неприятелю у меня достаточно, и, несмотря на это, все-таки постоянно я ношу в своей душе это неприятное чувство (стр. 103)
"Причины для ненависти" в книги так и не были озвучены, возможно, они имеются в других произведениях автора. Вышеприведенный отрывок позволяет предположить, что в душе у Хино шла сложная борьба между общечеловеческим и узконациональным (шовинистическим). Он хочет красиво и героически погибнуть за отчизну, но вместе с тем любит эту жизнь, этот мир, пытается его увидеть, изучить, зафиксировать. Он пытается видеть в китайце врага, поддерживает это чувство, словно пламя костра, и вместе с тем постоянно сомневается. Хино — это клубок интеллигентских противоречий на войне. Оттого эта книга, как очень человеческий документ эпохи, наиболее интересен:
Трупы, наваленные грудами, ещё свежи, на них ещё не засохла кровь. Среди убитых иногда шевелятся раненые. Меня вдруг поражает мысль о том, что это страшное зрелище не вызывает во мне никакого сожаления. Невольно испуганно вздрагиваю. Неужели чувства мои притупились настолько, что я превратился в холодного и бесстрастного демона? В боях я всегда зажигался желанием лично рубить и расстреливать китайских солдат и часто делал это. Жалеть о смерти неприятельского воина — не излишняя ли это сентиментальность? По телу пробегает холодная дрожь, я поспешно покидаю поле недавней битвы (стр. 206-207).
Не думаю, что сам автор назвал бы своё произведение именно антивоенной литературой, всё-таки для него ужасы войны, скорее, неизбежные спутники закономерного. Поэтому книга уже в отрыве от своего автора может таковой являться: всё зависит от того, под каким углом и на что будет делать фокусы сам читатель.
Резюмируя, "Пшеница и солдаты" — это хороший образец военной прозы без лишней политизации текста автором. Это именно полевой дневник, а не политический манифест, и то, как он отражает внешние события и внутренние переживания, делает эту книгу интересной для широкого круга читателей.
11 понравилось
