Ген Рафаила

– Не мила мне жизнь, – сказал он внезапно теще после сводки последних новостей от Хуана.
– Ишь какой, ты ей больно мил… – съязвила Батутовна.

Сложно быть командиром, не выговаривая «Р» – единственную литеру, несущую в себе агрессию и угрозу – все то, что определяет положение управляющего и управляемого, ведущего и ведомого, охотника и жертвы.

И память ревела, орала, просила пощады. Она не хотела возвращаться в ад, но была сцеплена с ним навсегда.

– Так любил меня?
– Любил.
– А где же вы при жене хранили колечко? – спросил Хуан.
– Да нигде. Жена и носила. Пока не померла. Чо ж, на всех колечек не хватит, – агроном опрокинул рюмашку.

Показательные танцы арабской кобылицы завершились, декоративная амуниция была сброшена, в нежный рот вставлен железный трензель, по шелковому крупу прошелся грубый кожаный хлыст. Настало время заездки под седло. Неготовая к неволе лошадка брыкалась, кусалась, сопротивлялась, убегала из дома, но все было бесполезно.

Икар, увидев ее, застыл в оцепенении. Он, несомненно, любил Аню. Любил по-своему, как умел. Панически боялся потерять, но осознавал, что она уже давно ему не принадлежит. И от этой злобы и бессилия срывался на тех, над кем властвовал.

…в двадцатые годы нашего века международный костяк ученых выявил у лис особый ген SorCS1, исключающий агрессию. Этот ген отвечал за передачу сигналов между нейронами и, как выяснилось позже, был аналогичен человеческому, несущему аутизм и шизофрению. Иными словами, умники со всех континентов вывели лису, которая искренне заглядывала в глаза охотнику, глуповато улыбалась, если бы ей позволило строение морды, и вообще не чувствовала опасности.

Невозможно было не заметить, как подтрунивала Батутовна над зятем в его присутствии и как гордилась им за глаза.

Точнее, Красавцев устал ее ждать, а потому на какое-то время забыл, замотался. Так бывает, когда бесконечно лечишь хроническую болезнь, а потом просто машешь на нее рукой. Привыкаешь жить в боли, сквозь боль, несмотря на боль.

А долго живёт тот, кому терять неча.

У Данилы изо рта пахло тиной, рукопожатие его было вялым, любовь – преданной, но унылой. Как освещение колхозного коровника. Никогда не погаснет, но ничего и не видно. Излучение Оболенского напоминало бенгальскую свечу. Радостно, бравурно, бессмысленно, сиюминутно. На это и повелась.

...телом она была ещё свежа, а увядание души тянулось медленно, но методично, как ниточка под спицами старой вязальщицы.

– Вооот, – протянул испанец. – А ты хотел мять все это берцами и расстреливать из боевых самолетов.
– Я хотел воевать с людьми, – потупился студент.
– Не время, – зоолог поднял вверх палец с обгрызанным ногтем. – Время изучать этот мир! Вперед, мой друг!

Пятеро военных побросали лопаты и подбежали своими глазами увидеть это чудо: росток, пробивающий асфальт, ребенок, расправивший легкие, зазеленевшая почка на сожженном дереве. Жизнь! Жизнь посреди запаха мертвечины, посреди оторванных рук и ног, пробитых трахей, неоконченных писем маме.

Ах, эти ящики, полочки, тайнички. Они единственные умеют запирать на замок время, впитывать его запах, сохранять краски

• Дурья твоя голова, херувимов не знают, а все в царствие божие хотят попасть.
  – Не хотим, бабушка, нам, пионерам, в комсомол надо, а потом в партию! – беззлобно отвечала Галя.
  – Значит, не встретимся, не свидимся на том свете.
  – Да нам на этом еще жить и жить, – отвечала внучка, не ведающая о конечности существования.
  

Запомни этот июль. Запомни эти маки. Запомни каждого шмеля вокруг. Я ушел, ушел твой лис, ты уедешь когда-нибудь, а у Земли каждый год будет бушевать такое божественное лето… 

Переливы его струн так брали за душу, что собаки на краю села выли, птицы кричали, люди плакали и любили друг друга.