Цитаты из книги Горожане

Люди, живущие в большом городе, изо дня в день смотрят на окружающий пейзаж, как в зеркало: привычно, знакомо, понятно, и невозможно вообразить, что когда-то здесь были река и лес, пустые мести. Ни храмов, ни домов, ни светофоров – а только река и лес, лес и река. Капитан артиллерии Василий Никитич Татищев мёрзнет на студёном ветру, вглядываясь в будущее, как в туманный кристалл: здесь встанет огромный завод, крупнейший в России, при нём, конечно, город, непременно чтобы ярмарка, а дальше… дальше – не разберёшь. Кто-то станет здесь жить, трудиться, управлять этим городом, бороться с погодой (точнее – с непогодой).

Теперь, спустя столько лет, он ждёт суда, вспоминая давнюю царскую ласку, как сон, – было, не было? В тягостном ожидании решения есть время поразмыслить о былом, дать оценку содеянному. Вот и в остроге народ расположен к думам, коли не замучен пыткой.

Но в остроге Василий не был, пыток не перенёс, хотя давний недруг (и целая череда новых, плодившихся год от года) толкал его в застенок всеми недюжинными силами. Поделом тебе: учись с людьми по-людски жить, к каждому ищи дорожку, умей договариваться!

Он договариваться не умел. Так за всю свою жизнь и не научился.

Когда покупаешь дом, думаешь о чём угодно, только не о смерти. О том, что ты сам, твои близкие или какой-то случайный человек испустит дух в этом жилище и оно превратится из места для жизни в место смерти – даже в голову не придёт размышлять! Замечаешь, крепки ли стены, надёжна ли крыша, не будет ли здесь холодно студёной уральской зимой. Перекрытия, ограда, печь, соседи, достаточно ли комнат для прислуги, ухоженный ли сад – вот что занимает покупателя, а не мысли о ней, которая, впрочем, всё равно однажды придёт, думай не думай…

Те, кто разрисовывал досочки и пел в сквере у Пассажа, неизбежно отдалились от Букашкина – как взрослые дети, покидающие родителей. Это и понятно – не будешь ведь всю жизнь играть на балалайке! Букашкин – свердловский Питер Пэн и Капитан Крюк в одном лице – не обижался, но чувствовал, что повзрослевшему, точнее – заматеревшему, сытому городу он больше вроде как и не нужен. Журналисты теперь спрашивали у него другое:

– Правда, что вы самый известный в городе бомж?

– Я совершенно не бомж, – объяснял Букашкин, – я, скорее, бич.

... листал Маяковского в поисках вдохновения и аж подпрыгнул, прочитав:

Единица – вздор, Единица – ноль! Такое откровение – кошмар для любого математика, технаря, инженера… Малахин придвинул к себе чистый листок:

Что-то – это не ЧТО-ТО, т. к. это НЕЧТО, т. е. НИЧТО, а точнее – КОЕ-ЧТО-НИБУДЬ или ТО, ЧТО НАДО… НОЛЬ – это не НОЛЬ, т. к. это ОДИН, т. е. ДВА, а точнее – ТРИ или ЧЕТЫРЕ. Маяковский разбудил в Малахине поэта, поэт развернул абсурдистскую агитацию:

Строку о том, о сём строку, И стих готов – ку-ка-ре-ку!

Список доступных хобби в СССР был не многим шире списка продуктов из корзины потребителя. Спортивный туризм, самодеятельность, выжигание по дереву и, конечно, фотография – у каждого второго в 70-х санузел освещал красный фонарь, а на бельевых прищепках подсыхали свежие снимки. Малахин увлёкся фотографией ещё в студенчестве – снимал всё подряд, потом забыл однажды бачок с плёнкой на печке – ив результате этой оплошности из обычных фотографий получились произведения абстрактного искусства. Вот это было да! С тех пор он варил негативы специально, осознанно заливал их кислотой, царапал гвоздями – в результате этих издевательств получались изображения, которых не могло существовать в природе: ни один человек, позировавший Малахину, не узнавал себя на фотографии. Позировали ему, кстати говоря, многие – как правило, дамы без одежды («Порнография? – размышляли «люди в чёрном». – Нет, не пройдёт, увидеть в этом женщину сможет только человек с очень богатой фантазией».) Ню-ню, проходите, раздевайтесь! Работы, прозванные «фотографикой» или «варёнками» (прямо как пресловутые джинсы, писк и пик моды 1988 года), участвовали в московской выставке «Фотохудожники Союза», слайд «Ковровочка» был отмечен на конкурсе в ЮАР.

Вываренная реальность этих снимков становилась выверенной – здесь, как на орской яшме, проступали космические пейзажи. Малахин говорил, что кадр должен быть случайным, но сам доверял не случаю, а эксперименту.

С дочерью Малахин гулял так: бегом через площадь 1905 года (ребёнок подпрыгивал в коляске, скачущей по брусчатке) в букинистический магазин на Вайнера, легендарную «буку». Вручал малышку продавщицам – и зависал перед книжными полками… Бука в «буке»!

Мещанский быт – ковёр, чашки в застеклённом шкафчике выложены гусеницей, лучи заходящего солнца отражаются в гранёном хрустале – тоже был ему не по размеру. Спасали книги и путешествия. В Москве однажды весь свой отпуск провёл в Ленинке, в Свердловске не вылезал из Белинки – читал философов, письма Толстого, превозносил то Гоголя, то индийских мудрецов. Увлечения накатывали, как морские волны на берег, – и тут же отступали, прошумев. Сегодня он любит Малера, завтра клянётся в верности

Дюку Эллингтону… Сегодня цифры, завтра – буквы, сейчас – стихи, через час – математика.