Персики для месье кюре

Вот теперь я наконец отчетливо различала цвета ее ауры; они так и сияли в сумеречном полумраке, царившем под деревьями, и делали простую черную ткань ее абайи похожей на дорогой муаровый шелк. Я тут же – совершенно инстинктивно – попыталась прочесть ее мысли, и мне это удалось; ощущение после этого у меня было такое, словно я вернулась с целой охапкой награбленных сокровищ. Я видела корзину алой земляники; пару желтых шлепанцев; чье-то запястье, обвитое бусами из черного гагата, как браслетом; лицо какой-то женщины, отражающееся в зеркале. И шелка, чудесно вышитые разноцветные шелка – легкий газ, похожий на туманную паутину, украшенный самоцветами шифон, белоснежное свадебное платье. И шелк цвета золотистого шафрана, и багровый, как ягоды шелковицы, и зеленый, как лесная листва…

Все свое внимание я теперь переключила на медный котел с персиками, источавшими чудесный осенний аромат. Персики – наверное, самые лучшие фрукты для приготовления джема: сладкие, но все же относительно твердые; после варки их золотистая мякоть приобретает темно-оранжевый оттенок. Мой способ варки джема позволяет кусочкам персика остаться целыми и сохранить
не только вкус, но и аромат. Итак, сегодня осталось всего лишь засыпать персики сахаром и оставить до утра, накрыв куском муслина, чтобы дали сок; а утром поварить их несколько минут и большой ложкой разложить по чистым стеклянным банкам, которые мы потом уберем в кладовую на зиму.

Рейно все еще топтался рядом, по- прежнему держа в руке персик, и выглядел довольно нелепо. По его скованной манере чувствовалось, что его представления о приличиях никогда бы не позволили ему переночевать в чужом, пусть даже пустующем, доме, не получив официального разрешения хозяина; он бы, наверное, скорее лег спать в придорожной канаве. Что же касается сорванных мною персиков, то он, несомненно, считал, что эти персики я попросту украла; во всяком случае, он смотрел на меня с тем же замешательством, с каким, должно быть, Адам смотрел на Еву, когда та вручила ему запретный плод.

«На днях я заявил отцу Анри, что у священника нет друзей. В лучшие времена у него есть последователи; в плохие — только враги. Но, если не считать призвания, данных обетов и тому подобного, священник должен быть не просто человечным, а человечнее всех прочих; и, каждый день проходя по туго натянутому высоко над землей канату своей веры, он должен понимать: если он покачнется и упадет, те, что аплодировали ему вчера, сегодня всей стаей накинутся на него, купаясь в его позоре, как в грязной луже, и будут страшно довольны тем, как низко он пал.»