Война и мир. Том IV

Те стремления, которые выражаются в отдельном человеке, всегда увеличиваются в толпе.

Поступки человека вытекают из его прирожденного характера и мотивов, действующих на него.

Без сознания себя немыслимо и никакое наблюдение и приложение разума.

Известно, что человек имеет способность погрузиться весь в один предмет, какой бы он ни казался ничтожный. И известно, что нет такого ничтожного предмета, который бы при сосредоточенном внимании, обращенном на него, не разросся до бесконечности.

В ней было все, за что ценят людей; но было мало того, что бы заставило его любить ее. И он чувствовал, что чем больше он ценит, тем меньше любит ее.

Чем выше поднимается ум человеческий в открытии этих целей, тем очевиднее для него недоступность конечной цели.

Только отрешившись от знаний близкой, понятной цели и признав, что конечная цель нам недоступна, мы увидим последовательность и целесообразность в жизни исторических лиц; нам откроется причина того несоразмерного с общечеловеческими свойствами действия, которое они производят, и не нужны будут нам слова случай и гений.

Пока есть жизнь, есть и счастье.

Когда два человека ссорятся — всегда оба виноваты. И своя вина становится вдруг страшно тяжела перед человеком, которого уже нет больше.

Но чистая, полная печаль так же невозможна, как чистая и полная радость.

Когда человек видит умирающее животное, ужас охватывает его: то, что есть он сам, — сущность его, в его глазах очевидно уничтожается — перестает быть. Но когда умирающее есть человек, и человек любимый — ощущаемый, тогда, кроме ужаса перед уничтожением жизни, чувствуется разрыв и духовная рана, которая, так же как и рана физическая, иногда убивает, иногда залечивается, но всегда болит и боится внешнего раздражающего прикосновения.

Дух войска — есть множитель на массу, дающий произведение силы.

Люди, имеющие наибольшее желание драться, всегда поставят себя и в наивыгоднейшие условия для драки.

Отсутствие страданий, удовлетворение потребностей и вследствие того свобода выбора занятий, то есть свобода образа жизни, представлялись теперь Пьеру несомненным и высшим счастьем человека.

Наполеон во все это время своей деятельности был подобен ребенку, который, держась за тесемочки, привязанные внутри кареты, воображает, что он правит.

Но нам признавать его гениальность, чтобы скрыть свой стыд, слава Богу, нет причины. Мы заплатили за то, чтоб иметь право просто и прямо смотреть на дело, и мы не уступим этого права.

Так же, такими же глазами и эти двое смотрели на всех, тщетно, одними глазами, молча, прося защиты и, видимо, не понимая и не веря тому, что будет. Они не могли верить, потому что они одни знали, что такое была для них их жизнь, м потому не понимали и не верили, чтобы можно было отнять ее.

Необходимо отказаться от несуществующей свободы и признать не ощущаемую зависимость