Война и мир. Том IV

Муж посмотрел на нее с таким видом, как будто он был удивлен, заметив, что кто-то еще, кроме него и Пьера, находился в комнате.

– Законна только народная воля, – отвечал он.

…его тихий, ленивый, но слышный всегда по своей самоуверенности голос…

…вскрикнула Анна Павловна с испугом, происходившим не столько от слов, произнесенных молодым человеком, сколько от того одушевления, не гостинного и совершенно неприличного, которое выражалось в крупных и мясистых чертах молодого человека и преимущественно в звуке его голоса, который был слишком громок и, главное, естествен.

– Ежели еще год Буонапарте останется на престоле Франции, – продолжал виконт начатый разговор с видом человека, не слушающего других, но в деле, лучше всех ему известном, следящего только за ходом своих мыслей, – то дела пойдут слишком далеко интригой, насилием, изгнаниями, казнями. Общество, я разумею хорошее общество, французское, навсегда будет уничтожено, и тогда?

– Надеюсь, – продолжала она, – что это была, наконец, та капля, которая переполнит стакан. Государи не могут долее терпеть этого человека, который угрожает всему.

Князь Андрей отвернулся от Анны Павловны, как будто в той мысли, что эти разговоры ни к чему не ведут.

– Но как вы находите всю эту последнюю комедию Миланского помазания? – сказала Анна Павловна. – И вот новая комедия: народы Генуи и Лукки изъявляют свои желания господину Буонапарте. И господин Буонапарте сидит на троне и исполняет желания народов. О, это восхитительно! Нет, от этого можно с ума сойти.

Анна Михайловна, будто цыганка, выпрашивала для сына тем больше, чем больше ей давали.

– Милый мой, вы благодетель! Я иного и не ждала от вас, – так лгала и унижалась мать.

…влияние в свете есть капитал, который надо беречь, чтоб он не исчез. Князь Василий знал это, и раз рассудив, что ежели бы он стал просить за всех, кто его просит, то вскоре ему нельзя было бы просить ни за кого, он редко употреблял свое влияние.

– Андрей, – сказала его жена, обращаясь к мужу тем же кокетливым тоном, каким она обращалась и к посторонним, – подите сюда, садитесь, послушайте, какую историю рассказывает виконт о мадемуазель Жорж и Буонапарте.
Андрей зажмурился и сел совсем в другую сторону, как будто не слышал жены.

– ежели уж виконт де Мортемар, родственник Монморанси через Роганов, лучший представитель Сен-Жерменского предместья, в гостиной будет говорить неприличности, то кто же, наконец, знает, что прилично и неприлично?

– Скажите, зачем эта гадкая война? – обратилась она к князю Василию.

– Я ваш верный раб, и вам одной могу признаться. Мои дети – обуза моего существования. Это мой крест. Я так себе объясняю. Чего вы хотите? – Он помолчал, выражая жестом свою покорность жестокой судьбе. – Да, ежели бы можно было по произволу иметь и не иметь их… Я уверен, что в наш век будет сделано это изобретение.

Анна Павловна, с свойственною ей придворной и женской ловкостью и быстротою такта, захотела и щелкануть князя за то, что он дерзнул так отозваться о лице, рекомендованном императрице, и в то же время утешить его.

– Я верю в одного Бога и в высокую судьбу нашего милого императора. Он спасет Европу!..

– Есть письма от ваших? – прибавил он, видимо, считая фрейлину недостойною серьезного политического разговора и стараясь перевести его на другой предмет.
– Но к чему повели нас эти предосторожности, – продолжала спрашивать Анна Павловна, не поддаваясь ему.

Завладение Генуей был желанный предлог для объявления войны, к которой мнение придворного общества было еще более готово, чем войско.