Война и мир. Том IV

Князю Андрею было грустно и тяжело. Всё это было так странно, так непохоже на то, чего он надеялся.

Полковому командиру так хотелось сделать это, так он жалел, что не успел этого сделать, что ему казалось, что всё это точно было. Даже, может быть, и в самом деле было? Разве можно было разобрать в этой путанице, что было и чего не было?

— Что ж, умирать, что ли, как собаке? — говорил он.

Но одна мысль о том, что он боится, снова подняла его. «Я не могу бояться», подумал он

ничем не распоряжался и молча, боясь говорить, потому что при каждом слове он готов был, сам не зная отчего, заплакать

Андрей с беспокойным любопытством вглядывался в это неподвижное лицо, и ему хотелось знать, думает ли и чувствует, и что думает, что чувствует этот человек в эту минуту? «Есть ли вообще что-нибудь там, за этим неподвижным лицом?»

на всех лицах узнавал он то чувство оживления, которое было в его сердце. «Началось! Вот оно! Страшно и весело!»

ничего не знали об общем ходе дел, говорили о мире, но не верили в его возможность. Говорили о сражении и тоже не верили и в близость сражения.

Я одно понимаю, что всё мерзко, мерзко и мерзко

Это толпа мерзавцев, а не войско

слова эти одинаково возбуждали в нем удивление к гениальному герою, чувство оскорбленной гордости и надежду славы. «А ежели ничего не остается, кроме как умереть? думал он. Что же, коли нужно! Я сделаю это не хуже других».

вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали

Оттого, что не всё делается, как предполагается, и не так регулярно, как на параде.

Они приняли меня с этою вестью, как принимают собаку, когда она мешает игре в кегли

Эти фразы изготовлялись во внутренней лаборатории Билибина, как будто нарочно, портативного свойства, для того, чтобы ничтожные светские люди удобно могли запоминать их и переносить из гостиных в гостиные.

на лице его остановилась глупая, притворная, не скрывающая своего притворства, улыбка человека, принимающего одного за другим много просителей.

«Им, должно быть, очень легко покажется одерживать победы, не нюхая пороха!» подумал он.

«Всё кончилось; но я трус, да, я трус»
Однако, кажется, никто не заметил», думал про себя Ростов. И действительно, никто ничего не заметил, потому что каждому было знакомо то чувство, которое испытал в первый раз необстреленный юнкер.

но извиняться не могу, ей-Богу, не могу, как хотите! Как я буду извиняться, точно маленький, прощенья просить?
— Ей-Богу, не упрямство! Я не могу вам описать, какое чувство, не могу…