Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность

С 1930 по 1941 года советское правительство издало порядка четырех тысяч указов и постановлений. На самом деле их было порядка 32 тысяч, но большинство - засекречено, а пять тысяч относились вообще к грифу "совершенно секретно". Именно режиму секретности в СССР, его становлению, особенностям, функционированию, недостаткам и достоинствам посвящено исследование Марка Харрисона, профессора экономики в Университете Уорвика.

Автор полагает, что секретность в краткосрочной перспективе помогла большевикам и их советскому проекту, но в долгосрочной перспективе подорвала мощь государства и сыграла немалую роль в его итоговом развале. Стоит указать, что Харрисон отвергает идею паранойи Сталина, безумности его поступков, идею иррациональности советской секретности. Нет, говорит он, там все было предельно логично. Для Сталина (и партии) было важным мощное государство, но только такое, какое он (и партия) может контролировать.  То есть  основной целью было сохранение своей власти, даже если это шло в ущерб государственным возможностям (интересно, что он полагает, что нынешняя власть в России идет тем же путем). Поэтому часть могущества Сталин обменивал на секретность, позволявшую ему удержать свою власть, власть партии, и дававшую возможность построения своего проекта.

Точно также автор оспаривает идею, что советский режим поощрял лояльность и конформизм в ущерб талантам и способностям. Во-первых, указывает он, на Западе в это же время точно так же дискриминировали талантливых людей, если они были не того пола или цвета кожи. Во-вторых, являются ли все диссиденты умными и талантливыми? Вряд ли. Они явялются "другими". Вот тут, считает Харрисон, проблема для страны. Кооперация между людьми с различным жизненным опытом и воззрениями гораздо эффективнее, чем кооперация между людьми с одинаковым опытом (имеются в виду сферы инноваций и науки). Однако и здесь автор подчеркивает - гомогенность порождает низкую конфликтность, что и было целью режима секретности и дискриминации в допуске.

Один из основных моментов книги - дело Клюевой-Роскина, по итогам которого 9 июня 1947 года вышел указ об ответственности за разглашение государственной тайны и за утрату документов, содержащих государственную тайну. Указ, а особенно последующий расстрел Вознесенского в 1949 году, сильно напугал соответствующих чиновников и по мнению автора во многом парализовал "секретного Левиафана". В качестве примера он приводит нарастающий вал проблем в системе ГУЛага в конце сороковых из-за того, что гражданские поставщики (вплоть до Госбанка) отказывались выполнять гулаговские ордера - на них отстуствовали адреса лагерей и даже их названия. Даже консультации по решению этих проблем, как указывает Харрисон, было провести невозможно - они привели бы к раскрытию секретной информации.  (Интересно, что автор причиной секретности вокруг лагерей указывает Великую депрессию в Штатах. Еще в 1922 году телефонные номера лагерей спокойно печатались в справочниках, а принудительный труд восхвалялся как возможность перековаться и принести пользу стране. Однако на Западе во время депрессии началась кампания по бойкоту товаров из СССР, как произведенных заключенными  - что-то похожее на нынешнюю ситуацию с уйгурским хлопком - и советская власть начала секретить ГУЛаг. Депресия закончилась, а вот секретность никуда не делась.)

Довольно много и подробно Харрисон, строя графики и рассчиытвая кривые (ну автор экономист, это многое объясняет), рассуждает на тему соотношения секретности и государственной мощи, где первая помогает второй, а где начинает съедать ресурсы и вредить развитию, есть ли некая золотая середина. По сути, он пытается подсчитать налог на секретность. То есть определить, чего конкретно советскому государству стоила избыточная конспирация и засекречивание самых разнообразных вещей. Он показывает отрицательные последствия подобного жесткого режима секретности: невозможность предотвратить потворение ошибок, искажения при подборе персонала, стремление чиновников к откладыванию решения и перекладывания ответственности на других, трата ресурсов на сохранение слишком большого количества тайн, отсутствие горизонтального взаимодействия между различными организациями, злоупотребление для прикрытия преступления конкретных лиц и тому подобное.  (Автор подмечает, что рынок труда в Союзе фактически делился на секретный и обычный, и первый рос гораздо более быстрыми темпами, чем второй, что влекло за собой новые проблемы - людей, получивших допуск к гостайне, не хватало, в ряде регионов была большая текучка таких спецов.)

Пытаясь подсчитать ношу секретности, Харрисон опирается на архив литовского КГБ за "период нормальности" со смерти Сталина до смерти Брежнева, и указывает, что документы, касающиеся режима секретности (информирование, хранение, уничтожение и т.д.), составляют треть от всей документации. Цифра, понятно, относительная - не известно, сколько всего было уничтожено, к примеру. Пытается опосредованными способами сравнить с американской секретностью - Пентагона, Госдепа и других. Там вообще немного получается сравнения жо с пальцем (по итогу он вынужден сравнивать объем документации с объемом затрат), но других возможностей нет, автор хоть что-то пытается сделать. Хотя конечно это не самый удачный пример - Литва страна маленькая, плюс специфика западного рубежа СССР - очевидно, что деятельность КГБ где-нить в Костроме или Целинограде выглядела по-другому. В Литве, указывает британский экономист, сексотов было порядка двух процентов от населения, в то время как по всему Союзу - один на тысячу человек.

Много места уделено рассуждениям об уровне доверия в стране и влияния его на экономику. И здесь есть как интересные мысли и замечания, так и откровенно спорные (как по мне). Скажем, Харрисон считает, что Союз был страной с низким уровнем доверия, но судя по всему, он выдает желаемое за действительное - западным исследователям хочется, чтобы так было, это вроде как логично и очевидно. Но единственным доказательством служит опрос 1991 года - то есть после пяти лет горбачевских реформ! При этом, как мне кажется, очень точно указывает, что создавая сеть информаторов, власть разрушала то самое доверие, которого добивалась от населения.

Несмотря на все мои претензии и упреки, книга, хоть и напичкана всякими экономическими рассуждениями, далеко не всегда мне бывшими понятными, чрезвычайно интересная, автор касается таких тем, про которые трудно говорить предметно, многие социологические моменты жизни в стране можно понять только из косвенных источников и даже их трудно привести к единому знаменателю. Тема секретности в Союзе - как государства от граждан, так и граждан от государства, а также различных частей государства друг от друга - огромна и обла, сцеплена с экономикой и политикой, бытом и трудом, весьма познавательна и занимательна.