Там, где крадут сердца

Раньше я думала, что сердце в обмен на процветание и мир — цена небольшая, но все становится совершенно иначе, если это твое собственное сердце.

Оказывается, можно быть влюбленной — и одновременно испытывать отвращение к предмету своей любви.

Нельзя жить рядом с человеком, видеть его каждый день — и не испытывать к нему никаких чувств, ни хороших, ни плохих.

Красивое всегда жаль, когда оно умирает, каким бы опасным оно ни было при жизни.

Вкладывать в заклинание слишком много волшебной силы почти так же бесполезно, как вкладывать слишком мало. Все равно что вливать океан в бурдюк для вина. Все перельется и потечет в самом непредсказуемом направлении. Нужно тонко чувствовать, где грань, точно выверять, сколько волшебной силы вложить в то или иное заклинание, а я не чувствую эту, — он неопределенно взмахнул рукой, — тонкую грань.

Сделать человека дураком — или слабаком, как ты выражаешься — может не только волшебство. Этой силе поддавались мужчины и покрепче Дэва.

Брюзгливость — отличное прикрытие для смешанных чувств

Раньше я не понимала, каким плотным и насыщенным может быть сон, даже если тебе ничего не снится. До этого страшного утра мне казалось, что вот закроешь глаза — и провалишься в небытие. Теперь, попав в небытие на самом деле, я поняла: когда ты спишь, ты все-таки жива.

У снов есть глубина, плотность, цель.

Плачут люди низкого происхождения, а рыдать надо громко, к тому же для рыданий потребны кружевной платочек и по-дамски деликатные всхлипывания.

Раньше я думала, что сердце в обмен на процветание и мир — цена небольшая, но все становится совершенно иначе, если это твое собственное сердце.

Я против воли почувствовала грусть: волшебницы ушли. Разноцветные и яркие, они наполняли зал, они были пьянящими, золотистыми, как вино в бокале, а теперь я осталась одна, совершенно опустошенная.

— Да. Хорошее сравнение. Волшебство приходит на твой зов. Оно почти всегда повинуется тебе. Но у него есть зубы.

Волшебство, которое творили Сильвестр и другие волшебные делатели, казалось мне каким-то неправильным, неестественным. Но еще хуже укладывалось у меня в голове, что зачатки волшебной силы есть у каждого, что она может быть чем-то мягким и естественным и ей не нужны кровавые жертвоприношения.

Как только волшебнику живется в такой темени? Она, конечно, выгодно подчеркивает его красивые глаза и скулы, но жизнь — это нечто большее, чем красивые глаза и скулы, к тому же кому здесь ими любоваться? Кроме кота?

Какая-то часть меня умерла вместе с ним. Часть моего сердца лежала передо мной, ожидая погребения, а другая еще раньше рассыпалась в прах. Что же осталось?

Котов трудно поймать, это всем известно; они текучие, как чернила.

Мой первый поцелуй оказался без любви, даже без малейшей душевной склонности — просто проверки ради. Для волшебника он ничего не значил, а для меня он значил все.

Но волшебницы и правда умели очаровывать. Даже я не могла этого отрицать. Как-то одна из них, вылезая из кареты, взглянула на меня — и улыбнулась так, словно я ей страшно интересна, словно я человек, о котором ей, будь у нее время, хотелось бы знать больше. Тогда-то я и поняла, как они разбивают сердца, эти женщины.

Мужчинам можно быть некрасивыми, для них-то красота не имеет ни малейшего значения

Я в первый раз ощутила, что создана правильно, что мое тело верно служит мне, что я задумана и устроена лучшим образом.

Не знаю, что для тебя значит красота, но если я скажу, что для меня красота — это истинность, ты, может быть, поверишь мне.