Заповедник

— Это что же, барышня твоя?
— Жена, — говорю.
— Не похоже. Уж больно симпатичная.
Женщина насмешливо оглядела меня:
— Хорошо мужикам. Чем страшнее, тем у него жена красивше.

Летом, — сказала она, — в заповеднике довольно хорошо платят. Митрофанов зарабатывает около двухсот рублей.

— И это на двести рублей больше, чем он стоит.

-Любовь - это для молодежи. Для военнослужащих и спортсменов... А тут все гораздо сложнее. Тут уже не любовь, а судьба...

Ты добиваешься справедливости? Успокойся, этот фрукт здесь не растет.

Любовь – это свобода. Пока открыты двери – все нормально. Но если двери заперты снаружи – это тюрьма…

Что мне оставалось делать? Лечь в постель, укрыться с головой и ждать. Рано или поздно все это должно было кончиться. Сердце у меня здоровое. Ведь протащило же оно меня через сотню запоев.
Мотор хороший. Жаль, что нету тормозов. Останавливаюсь я только в кювете...

Между тем из-за поворота вышел Леня Гурьянов, бывший университетский стукач.

• Борька, хрен моржовый, - дико заорал он, - ты ли это?!

Вечно я слушаю излияния каких-то монстров. Значит, есть во мне что-то, располагающее к безумию...

- Нужно как следует подготовиться. Проштудировать методичку. В жизни Пушкина ещё так много неисследованного... Кое-что изменилось с прошлого года...

• В жизни Пушкина?

– Исполнилось пророчество: «Не зарастет священная тропа!..»
Не зарастет, думаю. Где уж ей, бедной, зарасти. Ее давно вытоптали эскадроны туристов…

Он ел фаршированную рыбу, то и дело восклицая:

• Потрясающая рыба! Я хотел бы иметь от нее троих детей.

Вопрос количества тогда стоял довольно остро. Лет до тридцати я неизменно слышал:

• Ты второй.

У Марианны было запущенное лицо без дефектов и неуловимо плохая фигура.

— Личные вещи Пушкина?… Музей создавался через десятки лет после его гибели…

— Так, — говорю, — всегда и получается. Сперва угробят человека, а потом начинают разыскивать его личные вещи. Так было с Достоевским, с Есениным… Так будет с Пастернаком. Опомнятся — начнут искать личные вещи Солженицына…

— За длинным рублем, — говорю.

Виктория Альбертовна едва не лишилась чувств.

— Извините, я пошутил.

— Шутки здесь абсолютно неуместны.

— Согласен. Можно задать один вопрос? Какие экспонаты музея — подлинные?

— Разве это важно?

— Прошлый год евреи жили. Худого не скажу, люди культурные… Ни тебе политуры, ни одеколона… А только — белое, красное и пиво… Лично я евреев уважаю.

— Они Христа распяли, — вмешался Толик.

— Так это когда было! — закричал Михал Иваныч. — Это еще до революции было…

— Вы любите Пушкина?

Я испытал глухое раздражение.

— Люблю.

Так, думаю, и разлюбить недолго.

— А можно спросить — за что?

— Исполнилось пророчество: «Не зарастет священная тропа!..» [Искаженная цитата. У Пушкина — «народная тропа». (Пр. Ред.)]

Не зарастет, думаю. Где уж ей, бедной, зарасти. Ее давно вытоптали эскадроны туристов…

Твои безобразия достигали курьезов. Помнишь, как ты вернулся около четырех ночи и стал расшнуровывать ботинки. Жена проснулась и застонала:

— Господи, куда в такую рань?!.

— Действительно, рановато, рановато, — пробормотал ты.

А потом быстро разделся и лег…

Да что тут говорить…

Так я пошёл в гору. До этого был подобен советскому рублю. Все его любят, и падать некуда. У доллара всё иначе. Забрался на такую высоту и падает, падает…