Привид опери

"Очень трудно, - заметила я, - заставить полюбить себя в могиле". - "Все зависит от того, кто какие свидания может себе позволить", - ответил он странным тоном.

Он готов был к любому снисхождению и всепрощению, то есть к малодушию. Он любил.

В жизни надо привыкнуть ко всему, даже к вечности.

Рауль только мельком видел подвалы Оперы, эту фантастическую, грандиозную бездну, забавную, как кукольный спектакль, и пугающую, как бездонная преисподняя.

"Его сердце готово было вместить весь мир, а ему, в конечном счете, приходилось довольствоваться каким-то подвалом".

"Ах, как это замечательно, дарога, целовать кого-нибудь! Тебе этого не понять, а я это знаю. Моя мать, дарога, моя бедная несчастная мать не хотела, чтобы я целовал ее. Она сразу уходила и бросала мне мою маску. Ни одна женщина! Никогда! Никогда не целовала меня! Ха! Ха! Ха! И от такого счастья, от такого великого счастья я заплакал. Обливаясь слезами, я упал к ее ногам".

У него было сердце достаточно большое, чтобы объять весь мир, но он должен был довольствоваться подвалом.

Если есть вещи, которыми не стоит хвалиться, то есть и такие, из-за которых унизительно умолять о жалости.

Бывают такие вещи, которыми не хвастаются, и вещи, о которых слишком унизительно сожалеть.

– Неужели всегда так несчастен человек, когда он любит?

— Да, Кристина, когда он любит и когда не уверен, что любят его.

- Потому что я рассчитаю всех, кто его не видел! - пояснил господин директор. - Раз он повсюду, совершенно недопустимо, чтобы его нигде не замечали.

Ты плачешь! Ты боишься меня! Но по сути я вовсе не злой! Полюби меня, и ты увидишь! Если ты полюбишь меня, я стану послушным, как ягненок, и ты сделаешь со мной все, что захочешь.

"...Если человек настолько глуп, следует ожидать неслыханных катастроф, и все они будут заслуженными!"

Рауль положил обе руки на сердце, чтобы успокоить его. Но сердце – не собачья пасть, и даже если вы держите собаку обеими руками с закрытой пастью, чтобы заставить ее прекратить невыносимый лай, вы все равно слышите, как она рычит.

— Нет, он не призрак. Он человек неба и земли. -(Кристина).

Друг мой, есть в музыке одно достоинство: всё вокруг перестаёт существовать, кроме тех звуков, что ложатся вам на сердце.

В центре комнаты под балдахином из красной парчи стоял открытый гроб. При виде его я отпрянула.
«Я сплю в нем, – сказал Эрик. – Мы должны привыкать ко всему в жизни, даже к вечности».

«В жизни надо привыкнуть ко всему, даже к вечности.»

когда рядом была она, его ничего больше не интересовало.