Не торопясь шли по городу полковник Бейли и подполковник Бутлер, поднимали пыль иноземными ботфортами, презрительно рассматривали поднявшуюся в городе суету. Они обходили крепостные стены, видели с какой неохотой и нерадивостью стрельцы несут свою службу, и, плохо зная по-русски, лишь ругались на них матерно, и грозили затянутым в перчатку кулаком.

• Иди ты, - говорили иноземцам стрельцы, - разорался!

Просторно и вольно было в те годы на Дону. Прочно держало казачество в своих руках всё низовье Дона. Забылись распри с Москвой, бывшие при царе и великом князе Борисе Федоровиче Годунове.

Сильную опалу наложил тогда царь Борис на казачество. Поперёк дороги встали ему казацкие вольности. Сколько раз просила казаков Москва и при царе Иване Васильевиче, и при сыне его Федоре Иоанновиче не чинить ссоры между Российским государством и турецким султаном – казаки не унимались.

Сначала палач отсёк Разину правую руку по локоть, затем левую ногу по колено. Но и в эти минуты Разин не проронил ни слова, не издал ни одного стона. Не выдержав вида казни брата, Фрол забился, закричал:

– Я знаю слово государево...

– Молчи, собака, – проговорил истекающий кровью Степан.

Это были его последние слова.

– Извет всё это! Неправдою правду попрать хочете!

В лохмотьях, истерзанный, Степан стоял перед глазами тысяч людей в самом центре государства Российского, которое он ещё недавно обещал очистить от всех лихоимцев и кровопийц, от всех врагов и изменников государевых. Теперь же бояре, дворяне, дьяки, купцы, духовные спесиво поглядывали на своего врага.

Схороните меня, братцы, между трёх дорог:

Меж Московской, Астраханской, славной Киевской.

В головах моих поставьте животворный крест,

Во ногах мне положите саблю вострую.

Кто пройдёт или проедет – остановится,

Моему ли животворному кресту помолится,

Моей сабли, моей вострой, испужается.

А по Москве ползли небывалые слухи, будто Стенька заколдован – ни огонь его не берёт, ни дыба, ни железо. Смеется Стенька над боярами, потешается.