Диавола

Взгляд выхватил старину прежде современности, все обыденное осталось вне фокуса. Глазам предстали закопченные потолочные балки, каменные стены, ветхий гобелен с вытканным на нем пасторальным пейзажем: хоровод нимф, с чьих сплетенных пальцев свисают грозди винограда.

За окном, словно почтовые открытки, одна прелестнее другой, проносились пейзажи: поджарые кипарисы и приземистые оливы, аккуратные ряды виноградников на холмах, живописные руины, деревеньки, тысячу, а то и больше лет жмущиеся к темным бокам гор. Изредка гармонию нарушали приметы нынешнего времени — широкая спутниковая тарелка на крыше дома или забор, обклеенный рекламой летнего парка аттракционов.

— Полагаю, ты так и не нашла способ завладеть кем-­либо полностью, — задумчиво проговорила Анна. — Но тебе этого и не нужно, верно? — Она опять повернула нож, прижимаясь спиной к Катерине. — Ты не хочешь вернуть себе жизнь, ты хочешь властвовать.
Власть — антитеза жизни. Жить — значит сносить удары судьбы. Закаляться с каждым ударом, приспосабливаться к переменам и назло всему упрямо брести дальше.

«Жить — значит сносить удары судьбы. Закаляться с каждым ударом, приспосабливаться к переменам и назло всему упрямо брести дальше».

Плесень пузырилась черными кругами, переползала с простыней на ее кожу, но Анну это не волновало, она отдалась страсти.

Жить — значит сносить удары судьбы. Закаляться с каждым ударом, приспосабливаться к переменам и назло всему упрямо брести дальше.

Если кроме тебя в доме есть кто то ещё, то одиночеством это уже не назовёшь.

«— Как думаешь, для вина ещё слишком рано?

— Ни хрена, ты же в отпуске».

Весело тому, кто сам весел

Если кроме тебя в доме есть кто то ещё, то одиночеством это уже не назовёшь.

Отдых требует безучастности. Чтобы отдыхать, необходимо отринуть повседневную суету.

Черт, она слишком устала, чтобы куда-то торопиться. Смыла шампунь, нанесла на волосы бальзам, выждала две минуты, помассировав голову пальцами. Побрилась. Поскрабилась.

Пронзительный волнообразный вой просочился через дверь ванной. Сирены. Значит, она не ошиблась.

Анна оперлась рукой о кафельную стену. В глазах дьявольски щипало от шампуня, а нужно было еще нанести на волосы бальзам, и она, мать вашу, это сделала, нанесла и выждала целую минуту, прежде чем ополоснуть, затем побрила подмышки и ноги, промыла ранки на ступнях - порезы от гравия, по которому бегала во флигель за ключом, и все это время она не отрывала взгляда от края душевой занавески. Стиснув зубы, ждала: сейчас что-то сюда ворвется. Схватит. Утащит.

Она все-таки приняла душ, потому что была грязной и упрямой. Но и напуганной тоже.

Оттерла себя мочалкой, вымыла голову шампунем, нанесла бальзам для волос, побрила подмышки и поняла, что если в Италии от страха у нее просто сводило мыщцы, то теперь он завладел каждой клеточкой, сделался глубинным, как осознание неизлечимой болезни.

я не заблудшая овечка, я паршивая овца, а это совсем разные вещи