Стража Плоского Мира

Волч Воунз целиком и полностью соответствовал своей должности. Он был воплощением аккуратности. Он выглядел так, словно его только что смастерили. Даже волосы его были так прилизаны, настолько густо смазаны маслом, что казалось, их просто нарисовали на обтянутом кожей черепе.

Верховный Старший Наставник открыл глаза. Он лежал на спине. Брат Золотарь собирался делать ему искусственное дыхание «рот в рот». Одной мысли об этом было достаточно, чтобы мгновенно привести в сознание кого угодно.

– Прошу прощения, я не ослышался? Озаренные Братья?
Верховный Старший Наставник яростно сверкнул взглядом на одинокую фигуру с вопросительно воздетой рукой.
– Да, Озаренные Братья, хранители священного знания с таких давних пор, каких человеческий ум даже постигнуть не в состоянии…
– То есть примерно с прошлого февраля, – с готовностью пришел на помощь брат Привратник.

– Я призываю Неповторимую и Верховную Ложу Озаренных Братьев к порядку, – нараспев произнес он. – Дверь Знаний – крепко ли она запечатана супротив еретиков и несведущих?
– Ее там заклинило, – отозвался брат Привратник. – Совсем от влаги разбухла. На следующей неделе захвачу с собой рубанок, так что скоро мы это дело…

– Да ты не боись, не утонешь.
– Уверен?
– Сто пудов. Разве что задохнешься. Слыхал поговорку – «по уши в дерьме и без весла»?
– Ну?
– Весла при тебе нет, как я вижу, – хмыкнул Двинутый Крошка Артур.

Иногда орангутан должен сделать то, что пристало делать человеку.

Ответственность, подумал сержант, ужасная вещь. Поскольку подвергает ужасным мучениям.

– Думаю, до утра нам удастся сохранить порядок в городе. Люди несколько пришли в себя.
«Все абсолютно не так, – подумала Ангва. – Это ты привел их в себя. Как будто загипнотизировал.
Люди живут твоей мечтой. Ты мечтаешь, точно так же, как Большой Фидо, но он мечтает о кошмаре, а ты мечтаешь за всех. Ты действительно считаешь, что в душе все люди – добрые и хорошие. И все, кто оказывается рядом с тобой, верят тебе – пусть даже на краткий миг…»

Господин Хопкинсон, куратор музея гномьего хлеба, что в Карусельном переулке, пребывал не в лучшем настроении духа. Во-первых, его только что убили.