Цитаты из книги The Elfin Ship

Нет ничего лучше ничегонеделания, когда за окном идет дождь.

Он всю ночь проторчал у замочной скважины. Наверное, думал, что я стану красть его полотенца. Тогда я тоже посмотрел на него в замочную скважину и подмигнул ему.

– Я был здесь все время с вами, парни, притаился, как скумбрия.

Вспоминая об огромном количестве ужасных стихов о любви, которые не были знаменательны ничем, кроме того, что отнимали зря время как у читателя, так и у самого поэта, Джонатан с удивлением отметил, что кофе, пожалуй, никогда в стихах не был увековечен.

“Время летит так же быстро, как стрела, – любил говорить дедушка, – а дело же делается так же медленно, как растет банановое дерево”.

Он решил, что или отложит бритье на день-два, или кончит жизнь в какой-нибудь темнице, где никто не потребует, чтобы он брился.

Джонатану пришло в голову, что, по всей вероятности, сильная физическая нагрузка и явилась причиной того, что троглодиты окаменели, – ваши конечности делаются с каждым днем все тверже и наконец в одно прекрасное утро вы просыпаетесь и обнаруживаете себя совершенно застывшим, после чего вам придется лишь выкатываться из своей постели.

К этому времени Джонатан уже встал и разминал мышцы. Он прохаживался так, как делал это, должно быть, один из тех коротконогих троглодитов из музея в городке Твомбли, прежде чем превратиться в окаменелость.

– Он говорил, сэр, – сказал Дули так тихо, что все наклонились к нему, чтобы получше расслышать, – что он сглупил, ваша честь, и что скоро зима. Но тогда был апрель, и эти слова показались мне бессмысленными.

Будь они прокляты, все эти дела.

Джонатану понравились слова пекаря – они означали, что он гораздо больше думает о своих пряниках, чем о проведении сделок. А это был хороший знак.

А если человеку тепло, сухо и сытно, то у него нет повода жаловаться.

Серповидная Луна показывалась из-за облаков каждые несколько минут, словно для того, чтобы взглянуть на Землю. Она светилась серебряным светом, испещренная трещинами и пятнами и очерченная настолько четко, что казалась сверкающим кривым мечом какого-то гиганта, который вытащил ее из-под своего темного плаща.

И все же я уверен, Сыровар, что в нашем мире – мире науки – нет какого-то ключа, который бы открыл одну из дверей – возможно, одну из боковых дверей.

– Но горожане останутся без пряников! – запротестовал Гилрой Бэстейбл.

“Тогда пусть едят хлеб”, – едва не ответил Джонатан, но вовремя отогнал эту мысль

– Я же не потащился бы сюда, преодолевая столько препятствий, только ради шутки, ты же понимаешь? Ну конечно нет.

– Да? – откликнулся Джонатан, и в тоне его послышалось разочарование. Он предпочитал шутки серьезным разговорам.

Джонатан попыхивал трубкой, думая о том, какое это великое дело – уметь получать удовольствие от хорошей книги, а также сидеть в тепле и сухости, быть сытым от вкусной еды и чтобы у тебя во всей деревне был самый жаркий огонь и самое удобное кресло. “Лучше, чем у тысячи королей”, – подумал он, не вполне понимая, что хотел сказать этими словами.

Джонатан понял, что Лунному Человеку нравятся все хорошие вещи: есть на завтрак яблочный пирог и мороженое, дурачиться на берегу реки вместе с утконосами, прогуливаться по тропинке между двумя живыми изгородями, любоваться мраморными шариками вместе со Сквайром и в то же самое время исследовать тайны калейдоскопов и стеклянных пресс-папье.

Нет, сэр, уж лучше нам плюхнуться в воду, чем поворачивать назад, как говорил мой дедушка. Он любил читать мне стихотворение, которое заканчивалось так: “Плюх, плюх, плюх, плюх, Да-да-да-да-да…” – или как-то в этом роде.

– Таких, как твой дедушка, обычно называют мудрецами, – сказал Профессор.

В ярости – не в дикой, а в тихой утренней ярости – Джонатан выскочил из постели.