Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей

Романист и преподаватель писательского мастерства Хавьер Пенья изучил жизни сотни великих писателей и писательниц и рассказывает малоизвестные истории: смешные, печальные, счастливые, стыдные неприглядные. Здесь встретятся Лев Толстой и Владимир Набоков, Франц Кафка и Айзек Азимов, Маргарет Этвуд и Жозе Сарамаго, Сьюзен Зонтаг и Чарльз Диккенс — и многие другие. Вы увидите любимых литераторов с новой стороны, узнаете про их тайны, страсти, надежды и неудачи. Биографические факты переплетаютс...

Жанры

Купить эту книгу

Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей

Электронная

499 ₽400 ₽

Купить-20%

Аудио

599 ₽480 ₽

Купить-20%

Рейтинг LiveLib

3,9

24 оценки

5
25%
4
54%
3
21%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 27Хотят прочитать 188

Рецензии

BittelAbstemious
19 апреля 2026
"Жизнь в мире историй".
Через всю книгу проходит история взаимоотношений автора с отцом, их последние встречи. Отец неизлечимо болен и Хавьер Пенья посещает его в больнице. Непростые отношения между отцом и сыном после давней ссоры превращают их общение в рассказывание историй.
"Дело не в том, что мы с отцом общались посредством историй; истории и были нашим общением. Они были всем, были центром, а мы с ним – лишь периферией".
Одержимость этими историями вылилась в книгу.
И она получилась интересной, потому что, истории писателей не менее литературны, чем их произведения.
Что значит быть писателем? Иметь уникальную память или свежий взгляд на вещи и, как это делают дети, подмечать то, что взрослые уже разучились замечать? Быть восприимчивым и чувствительным?
Большинство писателей были людьми глубоко страдающими. И обратной стороной любопытства к жизни и повышенной чувствительности к боли мира, как думает автор, являются эгоизм, зависть, ложь и другие недостатки. Писатели страдали сами и заставляли страдать окружающих людей.
В книге довольно хаотичная куча зарисовок о самых разных авторах, историями которых автор подтверждает свои мысли.
Некоторые забавные, как, например детский эгоизм и рассеянность Набокова, которого везде сопровождала и опекала жена.
Иногда персонажи не только подчиняются воле писателя, а влияют на его образ жизни, от них трудно отделаться. Связь писателя с его персонажами может быть двухсторонней.
Многие писатели были ещё и "запойными" читателями, как, например Моэм, который в отсутствии книг мог читать даже адресный справочник.
И все-таки это книга не совсем о писателях и читателях.
Её стоит воспринимать как субъективные размышления определённого человека, который вспоминая об отце, превращает его "в персонажа лишь для того, чтобы подарить ему еще несколько минут жизни". Это и своеобразная терапия для автора, осмысление смерти, размышления о том, что человек оставляет после себя.
Читать далее
15 понравилось
0
71
LisaLi504
15 февраля 2026
Истории - это наш дом
«…зачастую жизнь писателей более литературна, чем их произведения. Быть писателем, думаю я теперь, значит не только писать истории, но и жить в мире историй. И, полагаю, самое близкое к этому — быть читателем.»
«Невидимые чернила» заявлены как комбо между научно-популярными эссе и личными воспоминаниями автора, его мемуары. Большое внимание уделяется взаимоотношениям автора с семьей, а в особенности - с отцом. Скажем так, «родители-надзиратели», «в детстве было скучно», «с отцом не особо близки» и т.д. и т.п. По началу, действительно чувствуется пренебрежительное отношение к родителям, но все меняется, когда отец заболевает и ему останься жить считанные дни. Походу повествования, личная история раскрывается с другой стороны, и ты понимаешь, насколько трогательны отношения отца и сына.

«Истории, которые мы так хорошо знаем, — это наш дом. Я хитрил со своим отцом и смотрел в его глаза так, словно меня удивляло рассказанное им, а он смотрел в мои, словно говоря: я знаю, что ты делаешь, но спасибо тебе.»
Эта книга посвящена отцу автора, который любил общаться посредством историй. Здесь собрана солянка, из различных мелочей отмеченных или замеченных, в жизни различных писателей.
Для меня книга, оказалась больше о творчестве, посвященная писательству, а не самим писателям. Сами истории, как мыльный пузырь, как мимолетное упоминание в контексте зависти, высокомерия, лжи и воображения. У писателя должно быть хорошее воображение, писатель должен быть отъявленным лжецом, как Диккенс, или иметь непоколебимую уверенность в себе как Айзек Азимов, или Урсула Ле Гуин. А Толстой, тот еще завистник….
«Толстой больше не хотел быть просто лучшим писателем, он захотел стать еще и самым святым. Но Бертран Рассел предупреждает: святость не защищает от зависти.»
По началу, у меня сложилось впечатление, что эти статьи сугубо личное мнение автора, о тех или иных писателях. Я хотела же какой-то непредвзятости. Да и ожидания у меня были, что-то в духе Флориана Иллиеса, а получила сборник «сплетен», поэтому на меня эта книга впечатления не произвела. Я все время ловила себя на мысли, что мне не хватает правдоподобности. Эти истории выставляют некоторых писателей не в самом приглядном свете. Автор как будто разоблачает их и говорит нам «посмотрите они такие же люди как мы, и у них тоже есть недостатки». Некоторые истории показались мне скучными, но чем ближе к окончанию повествования, чем больше автор раскрывается читателю, тем и интересней становятся истории.
Кто-то, определено, найдет для себя что-то интересное. Вам может попасться история про вашего любимого автора, и вы откроете его для себя в новом свете.

«Иногда бывает так, что ты закрываешь книгу, не до конца ее поняв, и кажется, что она оставила тебя равнодушным, но время идет — и она производит на тебя все большее и большее впечатление. У меня такое с жизнью.»
Читать далее
12 понравилось
0
186
IvanRudkevich
30 марта 2026
Он даже не пытался.
Я знал, о чем был этот звонок. Часть меня ожидала его последние месяцы. Отец болел уже очень долго. И все же иррационально я цеплялcя за мысль, что этот момент не наступит. Я не хотел, чтобы по моему виду догадались о произошедшем. Я отработал мероприятие, ответил на вопросы ведущей и зрителей, затем раздал автографы. Отсидел ужин с организаторами. Я избегал известий до тех пор, пока поздно вечером не вернулся в отель. Я уже собирал вещи, чтобы самым ранним поездом отправиться к маме в Мекленбургское поозерье, когда перезвонил ей и узнал, что отец умер.
Нет, это не цитата из книги Хавьера Пенья, это цитата из книги Даниэля Шрайбера "Время потерь" и разговор тут стоит вести не столько о книга "Невидимые чернила" , о ее содержании и смысле, сколько о тенденции.
Все началось с Оливии Лэнг и трех ее книг: "К реке. Путешествие под поверхностью", Одинокий город. Упражнения в искусстве одиночества" и "Путешествие к Источнику Эха. Почему писатели пьют".
Самый простой нарративный способ заполнения пространства внутри текста - рисуешь две линии, делишь лист на три части -писатели и их жизнь, моя настоящая жизнь, моё прошлое - тщательно все перемешиваешь, и вроде бы получается - умная, тонкая книга, но на деле - "ума" в ней ровно столько, насколько умен автор, таланта - ровно столько, сколько внутренних связей устанавливает или находит автор, а объем ни от чего не зависит: конечно, "Иерусалим" Алана Мура - это не столько коммерческий проект, сколько отчаянный эксперимент, но и Мура на пляже не почитаешь, а вот Лэнг - вполне.
Структурно все просто: автор оказывается в ситуации, немного ломающей привычный уклад. Например, застревает в лифте.
И дальше - для создания конфликта - берется деталь из детства.
В детстве мы играли в игру. Мы толпой входили в лифт, лифт останавливался. И мы ждали, когда его вызовут. И ловили реакции людей, когда они нажимали на кнопку в нетерпении попасть, например, в туалет, а тут - из дверей выходит толпа в пять человек детей.
Добавляем немного психологии.
Я всегда выходил из лифа последний, потому что боялся быть первым и тогда - и сейчас.
Добавляем немного истории из жизни - так как я пишу о писателях, - писателей.
Френсис Скотт Фицджеральд боялся лифтов не просто так: однажды он обмочился от негодования, когда узнал, что Максвеллу Перкинсу романы Томаса Вулфа нравятся в разы больше.
И, накидывая на тему лифта все, что связано с лифтами, писателями в лифтах и лифты в произведениях мировой литературы, рождается книга.
Пенья для сквозного сюжета выбрал - как и Шрайбер - тему самую что ни на есть личную - смерть отца, и если в случае Шрайбера на тему накладываются слои философии, воспоминания и личный опыт пополам с географией и антропологией, то в случае Пенья все в разы проще - только писатели, и даже тут - так получается - Пенья проигрывает Лэнг - в ее книге поиски эха ограничивались США, что немного, но структурировала историю, Пенья же накидывает все, что для него - как для писателя - важно: Фостер Уоллес, Джон Уильямс, Борхес, Пастернак... Вроде бы не плохая кампания, но кампания слабая - для Пенья все эти люди, и многие другие люди, появляются в книге без причины, не помогая рассказывать историю, не отрицая, а так - ради прихоти, и пока тонкая красная нитка идет от одной фамилии к другой, становится скучно искать причину и подтверждать следствие.
И это один из недостатков книги - внутренний ее каркас слаб и хлипок, а отдельные ее части держатся на скотче.
Но главная проблема - сбивчивость жанра. Пенья то и дело выходит за рамки условного повествования: вот он говорит про умирающего отца, но сама по себе тема смерти вполне сложна и требует в той или иной степени массу условностей, и Пенья - в рамках условного фона - берет детали из жизни писателей настолько спонтанно, что сама тема теряется на фоне бесконечного потока событий из жизни других, масса историй, которыми перегружен мозг Пенья.
Получается рыхлый сугроб.
К сожалению, тенденция сохранится - и нас ждет поток книг, где рождение ребенка станет поводом рассказать о жизни Раймонда Карвера, листопад - как возможность поделится соображениями о Борхесе, а похмелье - как отличное начало для обсуждения творчества Джоан Роулинг.
Читать далее
5 понравилось
0
97