А леса у нас тихие

Нет ничего сильнее и целительнее человеческой благодарности.

Эх, молодежь. Разума бы… А впрочем, от старых дураков молодым житья нет. Молодость не грех.

Если жизнь – это дорога, то какой бы она ни была, куда-то да ведет.

Что жизнь, что смерть – обе свое возьмут, и не надо им противиться, нет в том смысла. И торопить их не надо.

И смерть – это не трагедия, как многим кажется, а лишь логический финал бытия, о котором стоит помнить. Своеобразный урок – все закончится, живи сейчас. Впрочем, этот урок усвоили еще древние. Memento mori.

Жизнь – это то, что нам дали подержать на время и что в любой момент могут забрать.

И порой Семену казалось, что это не болезнь убила Элю, а люди в белых халатах, смотревшие на ее анализы со смесью усталости и безразличия во взгляде и произносившие слова, что с каждым разом звучали все более и более жутко, пока совсем не лишили их надежды.

Говорят, нет страшнее греха, чем гордыня: его нельзя побороть, ибо если поборешь, то тут же возгордишься, что осознал за собой такое и превозмог. Правильно говорят. Сражение с гордыней – это война длиною в жизнь. Битва за битвой.

– Увы, за заведомо верными ответами, Семен Александрович, нужно идти не к врачам, а к Богу, – вздохнула Дарья, и в голосе ее при этом не было ни намека на раздражение. – А врач должен делать все, что в его силах, но помнить, что он не Бог.

Что я имею в виду: у любых наших действий всегда есть последствия. Разные. Иногда крайне противоречивые. И очень редко можно предсказать их все.

И наверное, в жизни так же: не бывает незначительных людей, незначительных поступков. Как и в экологии, тут все связано между собой. И что-то почти незаметное способно изменить все.

– Не понимаю я тягу людей все время искать виновного, – вздохнула Дарья. – Неужели правда полагают, что стоит найти его, и тут же наступит порядок? Или таким образом пытаются отвести подозрения от себя?

– Порой, чтобы услышать себя, нужно остаться в тишине.
– Порой, если долго оставаться в тишине, можно и впрямь кого-нибудь услышать.

Нужно было помириться с сыном. Не потому, что хотелось, а потому, что он был старше и умнее, и еще потому, что знал: для обиды подобного толка время все равно что дрожжи – чем дольше тянешь, тем больше растет.

— А кто на жизнь обиженный и смерти раньше срока ищет, того порой они обе и отвергают.

Как свидетельствует опыт, вопреки распространённому мнению, получить стакан воды от детей в старости — это скорее исключение, чем правило.

— Как пережила? Да пережила как-то. Тяжело, конечно. Тогда казалось, пойду и рядом лягу и нет другого пути мне. Но видишь, как ошиблась? Аж на тридцать лет ошиблась. И жизнь много чего еще подкинула. Что жизнь, что смерть – обе свое возьмут, и не надо им противиться, нет в том смысла. И торопить их не надо.
— Обе свое возьмут, – повторил Семен.
— А то ж. Они ж как сестры. И жизнь пострашнее смерти бывает, что уж тут.

Влюбляются в настоящих и в своих.

— Любовь, которую неспособна победить смерть. Я как-то слышала, что, мол, скорбь – плата за любовь. Но разве за любовь может быть назначена плата? Разве сама она не плата нам за все? Разве может человек, который в самом деле любил, хоть на мгновение усомниться, что это стоило всего? Разве скорбь и тоска не свидетельство того, что все было, и было по-настоящему? Кто-то сказал красивую глупость, и ему поверили. Нет, настоящая любовь – это то, что дает силы жить, а не отнимает их.

Он подождал, когда знахарка отпустит его руку, и хрипло через силу поинтересовался:
— Неизлечимо?
Язык ворочался с трудом.
— То, что вы дурак? Определённо нет: в этом возрасте это уже хроническое.