Каждый раз, когда я забываю как по-немецки слова «разговаривать» или «производить», я использую очевидные латинизмы, типа «коммуницировать» и «продуцировать», надеясь, что при этом моя речь всё же не достигает максимума по шкале придурочности. Но после прочтения «Монтикоры. Молчания тигра» Юнаса Хассена Кемири я уже не уверена, такой ли это хороший способ залатывать дыры в вокабуляре.
Основное повествование в романе ведётся от пишущего по-шведски тунисца Кадира, желающего казаться образованнее и интеллектуальнее, чем он есть на самом деле, с помощью использования канцелярита и слов из «высокого» стиля. Отсюда его постоянные кринжовые «оппонировать» вместо «отвечать», «левитировать своё тело» вместо «перемещаться», «визитировать кинозалы» вместо «ходить в кино», инверсии и стилистическая эквилибристика, после прочтения которых одновременно сочувствуешь переводившей текст Наталии Братовой и восхищаешься её работой, сумевшей передать особенности «кемирийского» на русском.
Собственно язык – один из главных героев «Монтикора». С его помощью Кемири не просто дурачится или демонстрирует свой богатый словарный запас, а строит драму иммигрантской идентичности. Ломаный, чрезмерно украшенный, нелепый язык Кадира становится метафорой существования мигранта, который пытается удержать достоинство и прикрыть трещины в биографии. Но самым интересным оказывается не фокус на языке сам по себе, а то, как он работает в структуре романа, представляющем собой попытку двух совершенно разных людей (Кадира и начинающего писателя Юнаса, сына его друга детства) совместно создать историю об исчезнувшем родителе Юнаса.
Юнас пишет книгу о своём отце, то ли талантливом «суперфотографе-космополите» уровня Роберта Капы, то ли так и не сумевшем реализовать свои амбиции тунисском водителе поездов метро, как-то открывшем собственную фотомастерскую в Швеции. Кадир же вмешивается в текст рукописи, корректирует его, восполняет пробелы, «репрессирует» неудобные эпизоды и настойчиво требует «максимизировать мистичность». В результате история ушедшего из семьи отца превращается в поле боя двух точек зрения на него, и, как обычно, читателю непонятно, чья же достойна большего внимания и доверия.
Под этой игровой конструкцией в романе спрятана глубокая, болезненная и актуальная в том числе для самого Кемири тема – жизнь между двумя непохожими культурами. Юнас, которого Кадир описывает как человека «шведее селёдки», вопреки воле своего отца, ещё в детстве признал своё арабское происхождение не как «баг», а как «фичу» и не захотел быть похожим на окружающих его «шведиотов». Его родитель же, так и не смог принять, что никогда не станет полностью своим в шведском обществе, и это привело к чувствам унижения и неустроенности такого размера, что они фактически выдавили из поля ценностей даже семью.
В своём романе Кемири предлагает смириться с тем, что никакой цельной версии произошедшего с отцом Юнаса в итоге не будет ни у героев, ни у читателя. Да и так ли важно её иметь, ведь в конце концов книга эта не о разгадке тайны пропавшего родителя, а о том, как рассказывается история и почему быть честным гораздо важнее, чем подобрать правильные с точки зрения языковой нормы слова.
33 понравилось
