Дом у кладбища

Оставалась, однако, надежда, что Наттеру удалось успешно бежать. Если Наттер не попал в лодчонку Харона, он мог пересечь пролив на «Треворе» или «Хиллзборо» и достичь Холихеда. А потом, черт побери, конечно же он убежал подальше, нашел укромное местечко и затаился. Тогда это было проще, чем теперь. «В Лондоне среди слуг ходило старинное присловье, — пишет Тейт Уилкинсон, этот натянутый, но добродушный шутник, — гласящее: „Шел бы ты в Йорк“; подвергшись искажению, оно ныне звучит так: „Шел бы ты на Ямайку“». Воображению кокни Шотландия представлялась мрачным местом, почти таким же далеким, как Вест-Индия; а сегодня (заметь, читатель, какое чудо) «приятная компания может в начале недели собраться за обедом в Гровенор-сквер, а в субботу-воскресенье, без всяких хлопот, усесться за стол в новой части Эдинбурга!». Из чего мы узнаем, что скорости росли и тогдашнее поколение наблюдало эти чудеса быстроты с удовлетворением. Однако и тут мы ушли вперед, и в наши дни вся организация общества способствует успешному раскрытию преступлений. Перережьте телеграфные провода, замените пароходы парусниками, откажитесь от железной дороги в пользу неторопливой почтовой кареты (сорок миль в день), распустите городскую полицию и сыск, сделайте так, чтобы письма из Лондона в Дублин и наоборот доставлялись в срок от пяти дней до чуть ли не пяти недель, — и вы получите представление о том, насколько труднее теперь, чем в прежние дни, пуститься в бега разбойнику с большой дороги, нечестному должнику или влюбленной парочке. Разумеется, бегство не было стремительным — беглецы не уносились прочь, а уходили, — но такой же медлительной бывала и погоня, лишенная к тому же достоверных известий и поддержки властей; преследователи — жертвы почтовых дилижансов и всевозможных препон, перекрестков и слухов — терялись в дикой путанице предположений или увязали в трясине деревенского постоялого двора, где не удавалось получить ни полезных сведений, ни — вплоть до завтрашнего утра — почтовых лошадей.

Оно лежало, простертое, там, внизу, со своими белыми надгробиями и тенями, и, казалось, говорило: "Вот я; смотри, куда ведут все твои планы. Взгляни на любой из памятников, смутно различимых во тьме: под ним покоится то, что было некогда вместилищем хитроумных замыслов, пестрых воспоминаний и свято хранимых тайн. Усталый раб, лишь пядь-другая земли отделяет тебя от твоих собратьев по интригам; угрюмый капитан Смерть сурово скомандовал им "смирно", и они лежат навытяжку, обратив к луне невидящие глаза и бездумное чело. Доктор Стерк, здесь достаточно свободных уголков, выбирай любой: этот... или этот... а может быть, этот".

его юные дни, прекрасные и порочные; полнокровные, богатые яркими красками дни gloria mundi, когда нам представляется, что дух наш совершенен, а телу ничто не грозит; когда смерть кажется сном и, только что глотнув из источника жизни, мы шествуем по земле, как языческие боги, бесконечно самовлюбленные и красивые. О прекрасная юность… навсегда ушедшая! Как не хотелось, как горестно было с тобой расставаться — горше, думаю, чем умирать. Мы оборачиваемся, вздыхаем и любуемся тобой, как печальным великолепием заката, а путь наш ведет в темноту. Теперь мы в сумерках, вскоре зажгутся звезды, пробьет час сна, и мы достигнем ночного приюта, а позже прозвучит сигнал побудки и настанет день чудес.