Цитаты из книги Гляден

Была ночь; она ворочала Урталей-нях-молын — Млечным путём — как деревянной ложкой в корчаге с густевшим мёдом. А мир всё оплывал и оплывал темью

Это была не скала, а чешуистый бок огромного, окаменелого чудовища. Каждый из сколов был величиной с три взрослых человека, каждый оканчивался ребром, выгнутым, иззубренным, острым как серп. Влететь в любой из таких сколов грозило неминуемой гибелью, а сколов было без счёта, как камней на речном берегу. Они торчали друг за другом, вниз по течению, сколько хватало глаз, до того места вдалеке, где река начинала поворачивать

Священный лес шевелил кудлатой гривой, в которой запутывались облака и ветер, отчего лес шумел и звенел сверху донизу. Вой полых стволов, трепет лент, тонкий звук бусин, звон серебряных, медных и бронзовых пронизок, шорох берестяных свитков, грохот туесков с обломками костей, гулкое завывание черепов, свист глиняных трубочек, скрип рассохшихся идолов создавали особый звук, похожий и на гомон, и на распевы.

Можно ли злом поворотить вспять время? Нельзя. Но и убежать от времени тоже нельзя. Ни на Лув-Нёр, ни на Тельпосиз, ни в Васюганские болота

"Я вот бедным был — так сам лаял, а как взбогател — собаку на́нял!"

«Девочка может любить лишь одного мальчика, и ей делать этот выбор. Таков закон, и против него не поспорят никакие боги и никакая природа»

«Русский бог сюда сам идёт, а вот вы своего — ведёте»

Со слов Кусяпы выходило, что боги и духи вселились в разные деревья на склонах Гляденовой горы. В какие — никто не знает. Поэтому на Глядене запрещено рубить любые деревья. А остатки пня теперь вроде жертвенника. — В смоляных деревьях исходят слезами души предков. Тех, что при земной жизни недостаточно чтили богов, — продолжил Кусяпа. — И поганая душа Боляка, если её не сожрёт мёнкв, без сомнения, поселится в одном из самых худых деревьев, — заверил старый шаман

Эх, не вино меня сгубило, а будь здоров, да будь здоров!

Эй, кто там кричит? Кричит, на шишу торчит!

«Облака летели по синему небу, будто реяли на ветру расшитые ленты из косы Весняны. Они полыхали, трепетали и рвались к дальним горам, словно заворожённые их красотой, и сваливались за них, исчезая в прорве окоема».

Едва из тумана выпрело солнце, те остяки, что оставались на стойбище, взялись гонять оленей по холмистым полям возле городища. Оленям, как и любому существу, требовалось движение. А следом за оленьим бегом пошло чередом и всякое прочее дело в мире.

Даже болотное существо кикимора, выйдя на берег, вмиг теряет половину чар. Девчонку она ещё может увлечь в свои пагубные топи — приманить искристо-медными волосами, поблазнить гребнем, оплести невидимой нитью — сытлылып, и утянуть на дно. А парню главное — не сробеть, бросить в кикимору сосновой корой да успеть помочиться вокруг себя сплошным кругом. И от этих брызг тотчас рвётся и сытлылып, и истаивает, исчезает кикимора

Эри был рождён от соития земного первозмея Фенче и первоженщины Ихьин-Ири. Сблудили они, а расплатился Эри: боги заточили его не в воду и не в землю, а в подземное русло, что пролегает под Иренью

Обожди-ка, парень, из портков сигать, тут девок нету...

Мир внезапно кончился, а жизнь продолжалась

Чусовая обезлюдела ещё больше Камы. Да и осень здесь ощущалась сильней. Берега были ближе, а краски на них ярче. Среди зелени еловых парм краснели рябины и осины, желтели берёзы. На нагульных ветреных взгорьях берёзы почти облетели и пестрели белыми и чёрными стежками, будто строчками на шитье. Чуть ниже полыхали кусты калины, их подбивали зелёные, с проседью, ковры брусничника. По воде тянулись вереницы сбитых с берегов листьев — осень мыла в чистой речной воде многоцветную косу.

"Покуда вода кротка — шибко бежит лодка. А как взъярится Кама — поминай маму!"

Как-то разом настала осень. Земля вскисала, будто заквашенные мухомором лосиные сопли, пузырилась, вздымалась, выбраживалась, чтобы затем осесть и надолго улечься под ровной пеной снега. Лишь небо искрашивалось из голубого в серое чуть медленнее земельной квашни, будто это было последнее напоминание о минувшем лете. И хотя Боляк знал, что будет впереди ещё одно, короткое лето — у русских называемое бабьим, а у пореченских остяков — бобровым, — но встретить это короткое лето он хотел не здесь.