Цитаты из книги Поэт в России - больше, чем поэт

Долгие крики

ДВА ГОРОДА

Я, как поезд, что мечется столько уж лет между городом Да и городом нет.

Мои нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да!

Все мертво, все запугано в городе Нет. Он похож на обитый тоской кабинет. По утрам натирают в нем желчью паркет. В нем диваны - из фальши, в нем стены - из бед. В нем глядит подозрительно каждый портрет. В нем насупился замкнуто каждый предмет. Черта с два здесь получишь ты добрый совет, или, скажем, привет, или белый букет. Пишмашинки стучат под копирку ответ: "Нет-нет-нет... Нет-нет-нет... Нет-нет-нет..." А когда совершенно погасится свет, начинают в нем призраки мрачный балет. Черта с два - хоть подохни - получишь билет, чтоб уехать из черного города Нет... Ну, а в городе Да - жизнь, как песня дрозда. Этот город без стен, он - подобье гнезда. С неба просится в руки любая звезда. Просят губы любые твоих без стыда, бормоча еле слышно: "А, - все ерунда..." - и сорвать себя просит, дразня, резеда, и, мыча, молоко предлагают стада, и ни в ком подозрения нет ни следа, и куда ты захочешь, мгновенно туда унесут поезда, самолеты, суда, и, журча, как года, чуть лепечет вода:

"Да-да-да... Да-да-да... Да-да-да..." Только скучно, по правде сказать, иногда, что дается мне столько почти без труда в разноцветно светящемся городе Да...

Пусть уж лучше мечусь до конца моих лет между городом Да и городом Нет! Пусть уж нервы натянуты, как провода, между городом нет и городом Да!

Идут белые снеги, как по нитке скользя... Жить и жить бы на свете, да, наверно, нельзя.

Чьи-то души, бесследно растворяясь вдали, словно белые снеги, идут в небо с земли.

Идут белые снеги... И я тоже уйду. Не печалюсь о смерти и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо. Я не снег, не звезда, и я больше не буду никогда, никогда.

И я думаю, грешный, - ну а кем же я был, что я в жизни поспешной больше жизни любил?

А любил я Россию всею кровью, хребтом - ее реки в розливе и когда подо льдом,

дух ее пятистенок, дух ее соснков, ее Пушкина, Стеньку и ее стариков.

Если было несладко, я не шибко тужил. Пустья прожил негладко - для России я жил.

И надеждою маюсь (полный тайных тревог), что хоть малую малость я России помог.

Пусть она позабудет про меня без труда, только пусть она будет навсегда, навсегда.

Идут белые снеги, как во все времена, как при Пушкине, Стеньке и как после меня.

Идут снеги большие, аж до боли светлы, и мои, и чужие заметая следы...

Быть бессмертным не в силе, но надежда моя: если будет Россия, значит, буду и я.

А снег повалится, повалится, и я прочту в его канве, что моя молодость повадится опять заглядывать ко мне.

И поведет куда-то за руку, на чьи-то тени и шаги, и вовлечет в старинный заговор огней, деревьев и пурги.

И мне покажется, покажется по Сретенкам и Моховым, что молод не был я пока еще а только буду молодым.

И ночь завертится, завертится и, как в воронку, втянет в грех, и моя молодость завесится со мною снегом ото всех.

Но, сразу ставшая накрашенной при беспристрастном свете дня, цыганкой, мною наигравшейся, оставит молодость меня.

Начну я жизнь переиначивать, свою наивность застыжу и сам себя, как пса бродячего, на цепь угрюмо посажу.

Но снег повалится, повалится, закружит все веретеном, и моя молодость появится опять цыганкой под окном.

А снег повалится, повалится, и цепи я перегрызу, и жизнь, как снежный ком, покатится к сапожкам чьим-то там, внизу.