Цитаты из книги Последний пионер

Что нужно, чтобы человек остался? Нужно помнить их привычки, и как они выглядели, как говорили «привет» или улыбались, в какой позе любили сидеть и смотреть телевизор, и читать, и какая у них была походка. И какой был смех, тихий или громкий. Все эти мелочи нужно помнить и обязательно повторять каждый день. Это важно. Иначе все забывается. Наша память ненадежна, как индекс Доу Джонса. Если не повторять все это каждый день, эти люди исчезнут.

Может, у кого-то советский человек был маленький. Ну встретился ему такой в детстве, бракованный. Не повезло. Поэтому он так сейчас думает и говорит. А у меня – огромный. Мой дед. Человек в тысячу километров. Его из космоса было видно. Со звезды Альфа Центавра. Без бинокля. А ростом он был ниже

Время было — как взрыв петарды в руках. Грохот, вспышка, искры в глазах, лужа крови и оторванные пальцы. А тебе всё ещё весело.

Это всегда самое лучшее, когда за окном минус 45. Сладкий чай, пираты и карибская жара никогда не подводят.

Это случилось в те времена, когда «кровавый советский режим» заставлял меня ежедневно ходить в детский сад. Кроме воскресенья и праздников – на такое даже кровавый советский режим оказался не способен.

Я хочу помнить всё хорошее о нём и забыть всё плохое, но не могу, потому что всё хорошее и всё плохое составляет человека, и если выбросить из памяти всё плохое, то от человека останется только половина, а то и меньше, и скоро он сам начнёт испаряться, таять, словно дым или туман после сырой ночи солнечным ярким утром.

Моё советское детство прошло в тени ядерной войны — и это была настоящая жуть. Детство было замечательное, всем бы такое...

У китайцев есть старинное проклятие: «Чтоб ты жил в эпоху перемен». Мы, подростки, жили в эпоху перемен, и это было невероятно интересное время. Возможно, потому что мы менялись вместе с ним. Стремительно, бурно, яростно и необратимо. На разрыв.

Я тогда думал, что Брежнев был всегда. И всегда будет. Для меня маленького он был не человеком, а скорее символом постоянства и незыблемости мира. Есть Советский Союз, великий и могучий. И есть самый главный Брежнев, который стоит у руля, неизменный и вечный. А теперь его нет. Что-то изменилось в мире, по нему пробежали первые трещинки. Что теперь будет? Мы только крошечные пылинки на лике мироздания.

Шли восьмидесятые годы. Мое детство. Кто-то тогда жил в «совке». Мучился от дефицита и мечтал свалить в Америку. Я нет. Я жил в корабле, летящем в будущее. Я не дергался и не торопился.

Именно тогда я решил сбежать из дома, пройти всю Сибирь, перейти границу с Китаем и поступить в монастырь Шаолинь.

В библиотеке тепло и светло, лампы дневного света гудят, потрескивают и иногда моргают. Ряды стеллажей высятся над головой. Запах старой бумаги, клея и тепла. Это самый лучший момент. Я помедлил, чтобы продлить ощущение, пошел вдоль стеллажа. Предвкушение. Ожидание чуда. Какое приключение ждет меня сегодня? Иногда я мечтал жить в библиотеке. Вот ты встаешь утром, выходишь – и все это твое. Бери любую книгу и читай сколько влезет. И никто не мешает.

В то время я думал, что, если не буду все время переживать за родителей, пока их нет рядом, с ними обязательно случится что-то плохое. Словно только мое чудовищное переживание (это правда, еще немного – я бы поседел, несмотря на свои пять лет), удерживает их от попадания в мельницу неприятностей.

Ничто так не портит тебе жизнь в детском саду, как хорошая память. Все детство я, как проклятый, учил и рассказывал стихи, участвовал в куче чужих утренников, играл в сценках, плясал и даже учился вальсировать в тихий час.

Я буду вспоминать их каждый день, обещаю я себе. И однажды напишу одну книжку про деда, одну про отца и ещё одну про дядю Юру. А, может, это будет одна, общая книжка, про людей, которых я люблю. Там у них будут имена, лица, улыбки и смех, там они будут вместе сидеть на кухне, отец не уйдёт от мамы, дядя Юра не станет занимать чужих денег, а дед будет посмеиваться, глядя на вазочку с шоколадным печеньем. Там у них всё будет хорошо. И я наконец перестану за них бояться.

Конечно, я знал, что есть люди сильнее деда (эти силачи из телевизора, которые штанги тягают по сто килограмм) и умнее (все эти ученые и изобретатели). Но нет никого крепче и надежнее. И если враги нападут на нас, то упрутся в деда, как в каменную стену. И отступят. Потому что у меня дед – танкист, командир танка Т-34. А рядом буду стоять я, плечом к плечу. И все люди, что идут сейчас на завод, встанут рядом с нами.

А потом, когда меня наконец выписали, меня пришли встречать целой толпой, все наши, вся наша коммуналка на две с половиной семьи: дед с бабушкой, моя мама и наши соседи, мои друзья Андрей и Наташка Бочкаревы со своим отцом… Он был в очках с толстой оправой. И мы шли все вместе домой по городу, сонному Кунгуру, болтали и смеялись. Я был слабый еще, дрожали ноги, но мне было так хорошо, так спокойно, что я мог бы пройти целую тысячу километров, лишь бы это не заканчивалось.

Громадье планов убивает решимость.

Идея о том, чтобы собрать еду и пойти куда-то, чтобы там, посреди леса, это сожрать, а потом собраться и пойти домой, казалась мне странной. Но вполне… английской.