Цитаты из книги Дядя Динамит

Женщина на него посмотрела. – Я думала, вы моложе, – сказала она. – Моложе кого? – Себя. – Это невозможно, – сказал граф. – Но стараюсь, стараюсь…

— Подкаблучником я называю человека, который каждое утро относит жене завтрак, и воркует, и кукует, пока она ест. Лично мне такие люди нравятся, но им нельзя жениться на писательницах с твердым подбородком и сверкающим взором. Их удел — хрупкая женщина, которая воркует вместе с ними, а уж кукует — говорить нечего! Тем, кто ищет жену, я советую: выбери такую, которую можно пощекотать. Можно пощекотать твою Гермиону? Ни в коем случае. Она выпрямится во весь рост и скажет: «Милостивый государь!»…

...Но уж все прочее — в порядке? — Если бы! — Значит, нет. Что же еще случилось? — Младенцы. — Простите? — Конкурс детской красоты. — Разве вы — счастливый отец? — осторожно спросил лорд Икенхем. — Я — несчастный судья. — Не говорите загадками, Билл Окшот. Кого вы судите? — Младенцев. — Почему? — У них конкурс. — Объяснитесь, — сказал лорд Икенхем. — Помните, я здесь — пришелец.

Почему это у самых милых девушек самые противные братья? Видимо, закон природы.

— Женщины бережливее мужчин. Что поделаешь, структура черепа!

– Вчера, – говорила тем временем гостья, – мы приехали к ней из Бексхилла, хотели сделать сюрприз. Приходим в гостиницу, и что же мы видим? – Тараканов? – предположил граф. – Письмо. Какой-то субъект хочет на ней жениться. Я послала за ним. Вы не поверите! Он заливает угрей. – Pardon? – Служит в заведении, где продают заливное. – Это хорошо, – одобрил граф. – Я бы в жизни не залил угря. Какой ум! Да, не каждый, не каждый… Уинстон Черчилль, и тот…

— Эй! — вскричал он. — Я думал, вы не пьете. — А? — Не пьете!!! — Именно, не пью. — Тогда чего ж вы хлещете виски? — Прописали. — Что?! — Врачи рекомендуют. Для здоровья.

– Вот увидишь, – продолжала Джулия, – он быстро выйдет в люди. И не ошиблась. Из-за дивана, словно лосось в брачную пору, выскочил ее жених: – Джулия! – Уилби! Мартышка в жизни не видел более мерзкого зрелища. Посудите сами: такая красавица обвилась вокруг типа, как плющ вокруг шеста. Нет, тип был не так уж плох, но девушка!.. Опомнившись от испуга, который испытает всякий, когда из-за дивана выскакивают заливщики угрей, несчастная мать разняла влюбленных, как рефери – боксеров.

Констеблю было двадцать восемь, сестре его — тридцать три. Простейшие подсчеты скажут нам, что, когда ему было семь, ей было двенадцать, а сестра двенадцати лет может подмять семилетнего брата раз и навсегда. В то время, когда человек формируется, Гарольда вела, тащила, бранила будущая мать Джорджа Бэзила Персиваля Стабза, запрещая делать буквально все, что ему хотелось бы делать. Дошло до того, что она утирала ему нос.

- Ах, она сама толком не помнит, сколько у нее пекинесов! Кишат — и спасибо.

Об этой минуте Бинго приятно вспоминать. Он был добр, он был милостив, исполнен сладости и света. Вполне возможно, Перкис мысленно сравнил его с ангелом.

Человек, считающий своей целью счастье любящих сердец, имеет право похвалить себя, когда счастливые развязки так и хлопают, словно шутихи.

Из ноздрей ее вылетали небольшие язычки пламени.

В таких ситуациях я проявляю лучшие свои качества. А лучшие качества Фредерика Алтамонта Корнуоллиса Твистлтона, пятого графа Икенхемского - это тебе не кот начхал.

А кровь сосем, ничего не попишешь. Для румянца.

Оказавшись ночью в гостиной с общительной служанкой, всякий воспитанный человек будет учтив. Он поболтает с ней. Он предложит сигарету. Если она согласится, он поможет закурить. Так, по крайней мере, думает Мартышка: так думали бы сэр Галахад и шевалье Байяр, которых никто не обвинял в распутстве. Очень жаль, что у некоторых такое грязное воображение, ибо, надо сказать, чистому все чисто.

Констеблю было двадцать восемь, сестре его – тридцать три. Простейшие подсчеты скажут нам, что, когда ему было семь, ей было двенадцать, а сестра двенадцати лет может подмять семилетнего брата раз и навсегда.

Только уж не вини, если леди Констанс осмотрит тебя в лорнет. Да что там, разве это лорнеты? Вот в мое время… Помню, гулял я по Гровнер-сквер с тетей Брендой и ее мопсом Джаббервоки. Подошел полисмен и сказал, что надо надеть намордник. Тетя не проронила ни слова. Она оглядела его в лорнет — и все, он окаменел, в глазах его застыл ужас. Послали за доктором, но бедный констебль уже не стал таким, как прежде. Ушел в отставку, открыл магазин. Так началась карьера сэра Томаса Липтона.