Цитаты из книги Вий. Повести

В это время бричка подъехала к двору, и древние клячи ожили, чуя близкое стойло. — Слушай, Омелько! коням дай прежде отдохнуть хорошенько, а не веди тотчас, распрягши, к водопою! они лошади горячие.

- Послушай, когда барин остается дома один, что делает? - Да как что делает? Известно, что делает. Он уж барин, так держит себя хорошо: он ничего не делает.

Они думали, что я напишу на самом кончике листа: столоначальник такой-то. Как бы не так! а я на самом главном месте, где подписывается директор департамента, черкнул: "Фердинанд VIII".

В свете нужна тонкость. Я смотрю на жизнь совершенно с другой точки. Этак прожить, как дурак проживет, это не штука, но прожить с тонкостью, с искусством, обмануть всех и не быть обмануту самому – вот настоящая задача и цель!

- Нужно, чтобы мы с вами покороче познакомились ... Ну, да что?.. да и люди свои! Ну, как вас зовут? как? Фентефлей Перпентьич, что ли? - Псой Стахич-с.

Чёрт его знает: начнут что-нибудь делать люди крещёные, мучаются, мучаются, как гончие за зайцем, а всё что-то нет толку; только уж куда чёрт впутается, то верть хвостиком — так откуда оно и возьмётся, не иначе, как с неба.

Нужно вам знать, что память у меня, невозможно сказать, что за дрянь: хоть говори, хоть не говори, всё одно. То же самое, что в решето воду лей.

"А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не побоялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы".

Да, таков уже неизъяснимый закон судеб: умный человек либо пьяница, или рожу такую строит, что хоть святых выноси.

Когда стара баба, то и ведьма.

Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылетели вон, и страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: "А что вы тут делаете, добрые люди?"

…скажи-ка, что ты там делал, стоя на мосту? — Ей-богу, сударь, ходил брить, да посмотрел только, шибко ли река идет.

— Добре, сынку, добре!

"Вот вам и приношения, Афанасий Иванович!" проговорила она, ставя на стол миски и жеманно застегивая свою, будто ненарочно расстегнувшуюся кофту: "варенички, галушечки пшеничные, пампушечки, товченички!"

Дай только, Боже, чтобы сошло с рук поскорее, а там-то я поставлю уж такую свечу, какой еще никто не ставил: на каждую бестию купца наложу доставить по три пуда воску.

... Ну, признаюсь, это для меня непонятно. Быть откровенну со всяким. – Дружба это другое дело. <...> Так, но человек принадлежит обществу. <...> Принадлежит, но не весь.

Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу дать я им? Я ничего не имею. Я не в силах, я не могу вынести всех мук их, голова горит моя, и все кружится предо мною. Спасите меня! возьмите меня! дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней! Садись, мой ямщик, звени, мой колокольчик, взвейтеся, кони, и несите меня с этого света! Далее, далее, чтобы не видно было ничего, ничего.

Тут есть старухи, которые молятся; старухи, которые пьянствуют; старухи, которые и молятся и пьянствуют вместе; старухи, которые перебиваются непостижимыми средствами, как муравьи - таскают с собою старое тряпье и белье от Калинкина мосту до толкучего рынка, с тем чтобы продать его там за пятнадцать копеек; словом, часто самый несчастный осадок человечества, которому бы ни один благодетельный политический эконом не нашел средств улучшить состояние.