Скотный двор

Голос в телеэкране прервался. Душную комнату наполнил звонкий и красивый фанфар. Скрипучий голос продолжал: "Внимание! Внимание! Только что поступила сводка-молния с Малабарского фронта. Наши войска в Южной Индии одержали решающую победу. Мне поручено заявить, что в результате этой битвы конец войны может стать делом обозримого будущего. Слушайте сводку".
Жди неприятности, подумал Уинстон.

(Партия не вполне одобряла слово "миссис", всех полагалось называть товарищами, но с некоторыми женщинами это почему-то не получалось.)

Ненависть к нему была постояннее, чем к Евразии и Остазии, ибо когда Океания воевала с одной из них, с другой она обыкновенно заключала мир.

Членам партии не полагалось ходить в обыкновенные магазины (это называлось "приобретать товары на свободном рынке"), но запретом часто пренебрегали: множество вещей, таких как шнурки и бритвенные лезвия, раздобыть иным способом было невозможно.

Это полицейский патруль заглядывал людям в окна. Но патрули в счёт не шли. В счёт шла только полиция мыслей.

На каждой площадке со стены глядело всё то же лицо. Портрет был выполнен так, что, куда бы ты не встал, глаза тебя не отпускали. СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ - гласила подпись.

На плакате было изображено громадное, больше метра в ширину, лицо - лицо человека лет сорока пяти, с густыми чёрными усами, грубое, но по-мужски привлекательное.

За каждым еретиком, сожженном на костре, вставали тысячи новых. Почему? Потому что инквизиция убивала врагов открыто, убивала нераскаявшихся; в сущности, потому и убивала, что они не раскаялись.

Он несколько раз судорожно присел, с тоской поглядывая на ведро для экскрементов. И вдруг сдернул шорты.

Что бы ни произошло, ты исчезнешь, ни о тебе, ни о твоих поступках никто никогда не услышит. Тебя выдерунли из потока истории.

"Саме через невідворотність небезпеки він утратив саму спроможність діяти."

"Життя – це безперервна боротьба проти голоду, або холоду, або сонливості, проти кислотності у шлунку чи зубного болю."

"Чи можна, страждаючи, з якоїсь причини свідомо бажати посилення цих страждань?"

Когда любишь кого-то, ты его любишь, и, если ничего больше не можешь ему дать, ты все-таки даешь ему любовь.

Что ты сказал или не сказал - не важно, важно только чувство.

Чувств твоих они изменить не могут; если на то пошло, ты сам не можешь их изменить, даже если захочешь.

Лучшие книги говорят тебе то, что ты и сам уже знаешь.

История остановилась. Нет ничего, кроме бесконечного настоящего, где Партия всегда права.

"Нормальный человек власти не желает, следовательно, власть всегда у ненормальных."

Вся история стала всего лишь пергаментом, с которого соскабливали первоначальный текст и по мере надобности писали новый. И никогда нельзя было потом доказать подделку.

Новояз почти не давал возможности проследить за вредной мыслью дальше того пункта, что она вредна; дальше не было нужных слов.

Разве свобода не дороже лент?

Они глотают все подряд, и то, что они глотают, не причиняет им вреда-не оставляет осадка.