Безымянный

Когда рушатся планы, остаются устремления, нужен навык, говорить надо медленно: Если бы то, если бы это, – выигрываешь время, время, чтобы захотелось отрыгнуть проглоченную жвачку, приходится делать вид, что жевал ее с наслаждением.

Твоя душа не здесь, она в зарослях ежевики, убаюканная тенями, поищи в море, поищи в городе, в горах и долах, это же естественно, ты нужен себе, ты хочешь обрести себя в собственном уголке, это не любовь, не любопытство, ты просто устал, ты хочешь остановиться, не двигаться, не искать, не лежать, не говорить, закрыть глаза, свои собственные, одним словом, найти себя, остальное легко.

Помогите, помогите, мне не описать это место, даже мне, несравненному живописателю мест, стен, потолков, полов, это моя специальность, дверей, окон, каких только окон я не воображал себе за время своей деятельности, некоторые выходили на море, в них было видно только море и небо.

А ведь это история, я только что рассказал еще одну историю, о себе, о жизни, которая могла быть моей, несмотря на все изменения, к которым бы это привело, которая, возможно, была моей, возможно, я прожил ее до того, как меня признали достойным прожить эту, кто знает, навстречу какой высокой судьбе устремлен я, если только не удаляюсь от нее.

Да, в моей жизни, а как еще это назвать, я должен был извлечь все, что только можно, из трех вещей – неспособности говорить, неспособности молчать, одиночества Да, сейчас я могу говорить о своей жизни, мне не до тонкостей, но я не знаю, жил ли я когда-нибудь, у меня нет мнения по этому вопросу.

Когда не о чем говорить, говоришь о времени, о секундах, есть люди, которые складывают их вместе и получают жизнь, я так не умею, каждая секунда- первая, нет, вторая, третья, мне три секунды от роду, о нет, не всегда.

Кто-то зовет меня, я выползаю, что это? дырка, в пустыне.

Хуже всего конец, нет, хуже всего начало, затем середина, затем конец, в конце хуже всего конец, этот голос, который, не знаю...

(...), как раз для того, чтобы замолчать, необходимо мужество, тебя накажут, накажут за то, что ты умолк, и все же ты вынужден замолчать, принять наказание за молчание и наказание за то, что тебя наказали...

Нет, ничего нет, уходя, они все с собой забрали, забрали природу, никогда никого и не было, никого, кроме меня, ничего, кроме меня, говорящего с собой, о себе.

(...), и остается только сказать: Все это я, я сам разговариваю с собой, о себе.

Ничего не видать, куда ни смотри, безглазая мелкая тварь в разных обличьях, то она есть, то нет ее, то во мраке, то на свету, мечется из последних сил, как бы остаться в живых, как бы разделаться с жизнью, умолкнуть, глядя из окна на вечно меняющееся небо, неужели это и значит не уметь потерять себя, не знаю, что видел я прежде?

Ограничимся семейным кругом, так уютнее, все мы знаем друг друга, сюрпризов не боимся, завещание давно вскрыли, никому ничего.

Пусть мы утратили всякий стыд, но есть еще глубины, в которые мы предпочитаем не погружаться.

В хорошеньком положении мы все, вся команда, возможно ли, что мы в одной лодке, нет, мы все в хорошеньком положении, но каждый в своем собственном.

О, если бы только голос смолк, этот бессмысленный голос, который мешает быть ничем, просто мешает быть ничем и нигде, поддерживает горение, желтый язычок пламени слабо подергивается из стороны в сторону, трепещет, словно пытаясь оторваться от фитиля, этот огонек не надо было зажигать, не надо было поддерживать, надо было погасить его, позволить ему погаснуть.

Постоянно бодрствовать и ничего не видеть, прислушиваться к стону, так и не слышному, жизнь тоже не из завидных. Но так они живут.

Никто не просит его думать, просто страдать, всегда одинаково, без надежды на конец, чего проще. Нет нужды думать, чтобы отчаяться. Согласимся на однообразие, оно стимулирует. Но как его обеспечить?

Молчание, однажды нарушенное, никогда более не станет полным.