This Night's Foul Work

Наверное, в детстве что-то такое увидел. Мы все в детстве что-то такое видели. Некоторые после этого слишком широко открывают глаза, другие толстеют, у третьих туман в голове...

— Вернитесь, господин! Едва я сделал шаг.
Как тут же проклят был, и не могу понять я:
Мне ваша доброта сулила столько благ —
Чем вызвал мой приход подобные проклятья?
— В чем злодеяние? В том, чтобы встретить день.
В долине, подле вас? Неужто вам обидно,
Что нам на небесах одно и то же видно?

Избыточный контроль, проверка для очистки совести – безусловные пережитки школьной дисциплины, ведущие к неврозу перфекционизма.

Старушки мамы… – сказал Адамберг. – Если бы только мир мог соответствовать мечтам старушек мам.

Когда Данглару было плохо, его снова и снова терзал вопрос о бескрайнем космосе, на который не существовало ответа, а вместе с ним – вопросы о взрыве солнца через четыре миллиарда лет и о злосчастном и тревожном недоразумении по имени Человечество, посаженном на комок земли, заблудившийся во Вселенной.

- Вам бы поспать, комиссар. Мама говорит, что если не спать, мельница сама себя мелет.

— По идее она уже мертва.
— По идее — да. Но Виолетта следует только своим собственным идеям.

Данглар читал все, вплоть до противопожарной инструкции, пришпиленной к двери гостиничного номера.

«Вообще-то, — подумал Адамберг, созерцая покорные тела, — их жизнь несла на себе отпечаток классицизма наизнанку. Дни расписаны по часам: утром — сон, после обеда — торговля наркотиками, вечерами — девочки, по воскресеньям — матери. На задворках общества, как и везде, рутина берет свое. А это зверское убийство неожиданно положило конец мерному течению их унылой жизни».

- Капитан, вам не кажется, что мы и так достаточно дергаемся из-за того, что думаем на самом деле, чтобы ещё заниматься тем, что могли бы подумать, если бы подумали?

Теория Адамберга (...) постулировала, что совокупность сомнений, которые может вынести человек в один присест, не будет расти бесконечно, а достигнет порога, равного трём-четырём вопросам в единицу времени. Это вовсе не означало, что других сомнений не существует, просто в человеческом мозгу могли полноценно сожительствовать только три-четыре.

Вот это необычное поведение людей, внутренний свет каждого и невычислимые последствия их несуразных поступков никогда тебя не волновали, ты просто не брала их в расчет. Ближнего своего ты любила только в мертвом состоянии. Да и кто они такие, эти ближние? Пустяки, мелочи, мириады бессмысленных существ, не заслуживающая интереса серая людская масса. Потеряв к ним интерес, ты погубила себя.

И ты собираешься что-то предпринять? — спросил он.

— Послушать твой рассказ о Паскалине Виймо.

— Мы с ней виделись только в базарные дни, но могу тебя заверить, что она была непорочнее Пресвятой Девы и прожила жизнь, так ею и не воспользовавшись.

— Умереть — одно дело, — сказал Робер. — Но не жить — это еще хуже.

... ...— Ему понравится, — сказал Адамберг.

— Да ради бога.

Ни упрека, ни насмешки. Белоснежное небытие настоящего товарищества. ... ...

Поэтому, недоумевая, но покорившись судьбе, он сосредоточился на своей новой роли отца. Будучи новичком в этой области, Адамберг честно пытался втолковать себе, что данный младенец приходится ему сыном. Ему казалось, что это стоило бы ему таких же усилий, найди он мальчика под забором.

Эта жажда совершенства — всего лишь защита от угрозы окружающего мира.

Йоланда, кто ж тогда делает за нас то, что нам не хочется?