Филологическое упражнение. Так, наверное, и надо это воспринимать — как головоломку, разложенную по слоям: немного латыни, немного отсылок к тому и к этому (гипертекст как-никак!), немного сексуальных приключений, немного игры в безумие. Сшито хорошо. Будь текст костюмом, кто-то определенно захотел бы его поносить. Но мне вот не захотелось.
Валентин — главный герой повести (главный ли?) — скорее не человек, а диагноз. Тело, возраст, память, потенция, простата — как будто он существует не в мире, а в листке амбулаторной карты. Он как список симптомов, сдобренный теннисными кортами, назойливыми перелетами и абсурдной потребностью нравиться женщинам сильно моложе. Ему что-то около шестидесяти, но он все еще идет в бой. С возрастом. С женщинами. С самим собой, наконец. И все это с вялой, нудной, неизбывной скукой.
У Валентина несколько бывших. Он пытается восстановить память: описывает женщин, систематизирует, сортирует — так велел психотерапевт. Эта лучше всех занималась сексом, эта родила, эта предала. Много строк, но ни одного лица. Их почти невозможно различить, все сливаются в одну фигуру. И даже та самая Нина, которая единственная ему снится, но которую он не может вспомнить, выделяется разве что купальником и грудью: визуальная метка, не человек. Валентин копает, ищет связи, пытается сделать какой-то вывод из фактов и собственных фантазий, но интриги в этом нет. Потому что в Нине для Валентина по большому счету ничего и не было. Никакой эмоциональной связи не чувствуется. И остается ощущение не потери и не тайны, а опять же — скуки.
Может быть, кстати, скука тут и не промах. Может, это и есть основной художественный прием. Герой будто застрял внутри себя между воспоминаниями, физиологией и бесконечным самонаблюдением. И текст застревает вместе с ним. Он не развивается, не дышит, а как будто прокручивает одну и ту же пленку.
Но если это и правда прием, то он слишком удачный: читаешь и чувствуешь ту же вялость, что и герой. Ту же потерю формы при внешнем стремлении ее сохранить. В какой-то момент становится все равно: кто такая Нина, что за письма, когда будет сюжетный поворот. Скука становится атмосферой, структурой и финальной точкой одновременно. И да, это может быть изящно придумано. Но захочется ли в этом оставаться? Особенно учитывая, что объем текста всего-то 100 с небольшим страниц.
Все-таки постмодернистский текст — а автор работает именно в этой системе координат — отличает отсутствие центра. Его должно быть интересно читать как интеллектуалам, замечающим самые тонкие литературные аллюзии, так и тем, кто любит занырнуть в увлекательный сюжет просто ради для удовольствия.
Впрочем, любителям литературоведческих шарад как раз и может понравится то, как автор работает с отсылками. Хотя все они вполне узнаваемые и несколько нарочитые.
«Завороженный», которого пересматривает герой, один из ключей к чтению. И там, и тут история амнезии, страха, фиктивного преступления и попытки вытащить из памяти то, чего, возможно, никогда не было. Герой не уверен, жил ли он с Ниной, не уверен, убил ли, не уверен даже, существовала ли она, и тем самым становится одновременно и подозреваемым, и жертвой, и психоаналитиком для самого же себя. Прямо Хичкок, только без саспенса. Вся тревога — вялотекущая, почти беззвучная, потому не втягивает, а оседает.
Над текстом ощутимо стоит тень Набокова. Герой — теннисист, шахматист, собиратель женщин сильно моложе и собственных теней. Он пишет письма сам себе, строит вокруг себя фикцию, будто не живет, а составляется. Да и сам портрет Набокова, мимо которого герой проходит, возвращаясь домой, сам по себе уже эмблематичен. Это не стилизация, скорее желание встроиться в большую литературную традицию, где текст знает, что он текст.
Ссылка на «Женщину французского лейтенанта» вроде бы продолжает эту линию. Только если у Фаулза деконструкция была высказыванием, художественным жестом против предсказуемого нарратива, то здесь скорее просто метод, выставленный на витрину: «Смотрите, я тоже так умею». Но за этим не стоит ни конфликта, ни прорыва. Все работает по правилам формы, только чтобы показать, что правила известны.
Финал — постмодернистская игра в зеркало, попытка автора подмигнуть и сказать: «Ну вы же понимаете, это все не всерьез». Признается в авторстве, накидывает концовки, делает реверансы Фаулзу и Родари, как будто хочет сказать: «Да, я все контролирую, я знаю, как это должно работать». И он правда знает. Все сделано по канону: псевдорасследование, постмодернистская игра, рукопись в рукописи. Все на месте. Автор действительно понимает, как устроена литература. Вот только забывает, зачем она нужна.
67 понравилось
