Литературная политика Третьего рейха

Эта книга – скорее научная монография, чем популярное чтение. Автор пунктуально перечисляет фамилии, цифры, названия издательств и других организаций так часто и подолгу, что приходится делать над собой усилие, чтобы не забуксовать. Но в том, наверное, и ее ценность, что книга дает «сырые» данные, которые читатель волен интерпретировать самостоятельно, делая свои собственные выводы, что гораздо ценнее с точки зрения формирования убеждений. В понятие литературная политика в контексте этой книги входят не только и даже не столько система государственных поощрений и запретов в области литературных произведений (как я ожидал), но и множество других вопросов: создание специальных культурно-пропагандистских институций после прихода Гитлера к власти, формирование государственного и партийного аппаратов, нацеленных на работу с литературой и прессой, их взаимодействие с издательствами, литобъединениями, дистрибьюторами и книготорговцами, реформа публичных и платных библиотек, роль вермахта в литературном процессе, квотирование бумаги для периодических изданий и книг, поддержка экспорта литературы, фильтры и ограничения для причастных к литературе, и т.д. Давайте я просто перечислю то, что показалось важным лично мне. 1. Простите, политологи, я скорее всего не прав с точки зрения теории – но тоталитаризм любого толка возможен только в обществе с политической цензурой. Если вы видите запрет на высказывание каких-либо нелюдоедских общественных взглядов, перед вами не демократия. 2. Советский союз с тотальным доминированием государства во всех сферах экономики и политики уверенно выигрывает состязание по эффективности контроля над литературным процессом у нацистской Германии, в которой была частная собственность и какое-никакое гражданское право. Оборотной стороной этого являлось довольно широкое распространение в третьем рейхе коррупции в книжном бизнесе. 3. Картина литературного процесса в третьем рейхе не сводится к противостоянию палачей и жертв. Многие писатели, книготорговцы, издатели, библиотекари сотрудничали с властью добровольно, по убеждениям или ради выгоды. После 1945 года некоторые из провластных писателей «переобулись на лету», некоторые «прозрели», и лишь небольшое число пережили деятельное раскаяние. 4. Каким тиражом ни издавай собрание речей вождя, люди все равно будут читать про приключения, про любовь и детективы. Запрещать «неблагонадежных» авторов такого рода литературы – бесполезно.

А вообще очень интересно подмечать приметы нашего времени в событиях девяностолетней давности.

«Литературная политика Третьего рейха. Книги и люди при диктатуре» Яна-Питера Барбиана вполне могла бы выйти с броским подзаголовком «всё, что вы хотели знать о нацистской цензуре, но боялись спросить». Барбиан со свойственной историкам литературы занудной дотошностью по косточкам разбирает, как были устроены контролирующие книгопечатание и книготорговлю институции, что творилось в публичных и частных библиотеках, кто был выгодоприобретателем программ снабжения книгами солдат Вермахта и почему совершенно запрещённый автор тем не менее вполне мог состоять в Рейхспалате письменности, а книги участника сопротивленческого движения или заключённого концлагеря свободно распространялись по всей стране.

Наибольшее удивление, конечно, вызывает расхлябанность в работе запретительной машины рейха. Как в стране, где книги неугодных жгли на площадях в почти сотне кострищ, можно было оспорить решение цензурного комитета или пойти и купить роман эмигрировавшего автора, открыто осуждающего национал-социализм? В ситуации, когда бумага для печати выдавалась по квотам, а за лишнее слово можно было оказаться в лагерном крематории, истории о том, как новый роман опального автора с десятком запрещённых книг вдруг оказывался локальным бестселлером не вызывает ничего, кроме недоумения. Однако же, если судить по исследованию Барбиана, никакого слаженного механизма цензуры, все винтики которого точно знают, что разрешено, а что запрещено, в Третьем рейхе не было.

А вот что недоумение уже давно не вызывает – это люди, бегущие впереди паровоза или падающие раньше выстрела. Классика запретительного жанра: не так был страшен действующий на уровне государства список вредной и нежелательной литературы, как его аналоги от местечковых библиотек, инициатива работников которых не знала предела. К слову, и знаменитые сожжения книг на площадях были инициативой студенческих союзов, а не правительства.

Всё-таки цензура – страшная вещь: заражает желанием запрещать всех, к кому едва прикасается.