Цитаты из книги Ускользающее бытие

Иными словами, существует знание, к которому мы приходим рассчитывающими шагами нашего сознания (т.е. думая), и есть знание, независимое от нашего умения мыслить, т.е. умения шагами логики ходить по сознанию. Вот эту сторону знания можно назвать естественным светом разума или (если есть сноровка) другим изящным словом. Например, разумом истории, но лучше - логосом жизни, а еще лучше - трансцендентальным апостериори.

В любом случае бытие представляется как знающее себя бытие, т.е, имеется в виду не то, что мы о нем знаем в специальных (и содержательных) рассуждениях, а то, что оно само о себе знает. Но знает о себе не в смысле когито, а прямо наоборот. Если, к примеру, мы видим дверь, то знаем о том, что мы ее видим. Это когитальное знание. Оно породило науку и вместе с ней истину и ложь, т.е. основания, на которых истина отличается от лжи.

Но если мы видим дверь, но не знаем о том, что видим, то в смысле когито у нас нет зрения. Более того, с этой точки зрения мы вообще ничего не видим. У нас нет трансцендентального аппарата, т.е. нет той ниточки, на которой опять-таки висит наука.

Но на эту же ниточку рефлексивного сознания подвешена идея ложного бытия. Ведь если мы видим и знаем о том, что видим, то это знание мы можем скрыть за какими-то действиями и словами. Другими словами, рефлексивное сознание заставляет нас искать скрытый план действий и вещей, их внутренний смысл.

"Третья волна" осваивает неосвоенный материк рабочей силы, ее производительные возможности. Для нее человек - природа или, что то же самое, анонимная масса, которую нужно децентрализовать. Так требует рынок и коньюнктура и те, кому они принадлежат. Децентрализованная масса нужна товарному производству. Это его неисчерпаемый ресурс и материал. И в этом смысле экология природы уступает место экологии человека.

И все-таки "третья волна" - это еще не девятый вал. Она преобразует человека и цивилизацию. И это бесспорно. Однако неизвестно, согласятся ли люди преобразовывать себя в голую рабочую силу, которая только действует, но не живет.

Расширение деятельности, захватывающей все новые и новые области жизни человека, ведет к десубстантивации жизни человека. Жизнь выступает как деятельность, а деятельность как жизнь.

Новый цивилизационный сдвиг превращает человека в неисчерпаемый ресурс и основное сырье для своего развития. Но именно поэтому экология природы уступает (должна уступить) место экологии человека. Ее концептуальной основой выступают категории "естественное" и "искусственное", а в качестве предмета размышлений - последствия развития генетической инженерии и компьютеризации человеческой деятельности.

Третья волна меняет цивилизацию, но оставляет неизменными фетиши товарного производства. Она задает новые условия организации совместной деятельности людей и в то же время воспроизводит старые схемы рыночных связей. Если же рынок существует, то существуют и идолы рынка. И никаким цивилизационным сдвигом их (эти идолы) не "вытравишь". Ведь для того, чтобы решить проблемы современного существования, людям нужны не поезда на магнитной подушке, а смыслы. Если же смысловые связи деятельности срастаются с материей товара, то разрушение товара воспринимается как разрушение смыслов. Вообще-то людям нужен не товар, а осмысленные связи бытия. Но какие-то социальные связи закрепились товаром и с ним воспроизводятся. Без товарных связей смысловой мир как бы распадается: он становится иным и неопределенным. Для того, чтобы получить опыт, нужно бессмысленно шагнуть в пропасть неопытных (нетоварных) сущностей. И смыслы появятся. Появится и новый (другой) опыт. Отчаяние является неизбежным фоном любого человеческого действия. Вернее, в отчаянии оно только и является человеческим, а не каким-либо иным. Вокруг внеопытных сущностей складывается опыт, в рамках которого сами эти идеологические сущности не описываются, как не описывается и переход от одних смыслов к другим. Его (переход) нужно совершить, чтобы понять, что, не утратив смыслы, смыслы не приобретешь, из одной жизни в другую не перепрыгнешь.

Если наука выступает сегодня в качестве синонима рациональности, а научно организованные технологии приводят нас к экологическому кризису, то какой же смысл вкладывается в виде рационального природопользования? Нерациональная рациональность науки и порождаемый ею образ "природы-машины" требует дополнительных пояснений. Наука, кажется, намертво связала себя с поисками сущностей. В этой привязанности нет ничего плохого, как, впрочем, и хорошего. Не зная сущности, мы можем изменять природу вообще. Ни больше и ни меньше. Но "природа вообще" не существует. Мы изменяем режим озера Байкал. А оно уникально. Изменяется и газовый состав биосферы Земли. А она тоже уникальна. Т.е. что же мы делаем? А на самом деле мы полагаем сущности в области существования и мыслим природу, не признаваясь в этом даже самим себе, в качестве машины. Например, медицина не наука. Нельзя лечить человека вообще. Люди "вообще" не умирают. Умирают конкретные люди. И никакой диалектикой единичного и всеобщего этот факт не объяснить. Следовательно, нерационально лечить природу вообще. Но все наши монотехнологии ориентированы на использование "сущности" природы, а не на ее существование. Устремляясь к сущности, мы часто забываем, что она ускользает от нас в существовании, пытаясь схватить и описать "существование", мы замечаем, как оно "огораживается" от нас индивидностью своего "что" Почему? Потому что в основе индивидности "что" лежит случайность. Но не та случайность, что порождается законами, а законопорождающая случайность. Если что-то случилось, то необратимо меняется не сущность, а существование. И этой необратимостью устанавливаются новые связи, приобретающие прочность законов. Следовательно, новый идеал рациональности связан с разработкой технологии отношений к природе как существу. А движение в этом направлении требует восстановления связи не только между объектами, полагаемыми технологией, и онтическими объектами, но и признания фундаментальной роли случайности в объяснении образа мира. 

Ученые научились "рассекать" природный материал и создавать в точках рассечения идеализированные объекты, для описания универсального поведения которых создавались языки, разрабатывались средства и методы, конструировались понятия и онтологические "картинки". Другими словами, создавалось все то, что принято называть научным знанием. Но развитие научных дисциплин, протекающее под контролем идеала научного знания и жестко управляемое его методологическими установками, привело к тому, что они, по замечанию В.И. Вернадского, "разорвали веками установившуюся связь между человеком и вселенной". 

Иными словами, естествознание выработало аппарат анализа природы как некой замкнутой и автономной по отношению к человеку системы обратимых связей.

Это допущение было обусловлено самим понятием натурального объекта и познающего его субъекта.

При описании естественно-искусственных процессов нужно в конце концов отказаться и от абстракции натурального объекта, и от абстракции сознания, навязываемой нам условиями построения предметно-разделенного знания. Применение аппарата анализа современной науки к естественно-искусственным объектам оборачивается тем, что вместо целостного и конечного описания мы получаем бесконечное множество дисциплинарных описаний, ничем не связанных между собой. Все попытки найти и предъявить один механизм функционирования естественно-искусственных процессов показали, что он просто не существует, распадаясь на множество "логик" натуральных объектов дисциплинарного знания.

И.Пригожин и И.Стенгерс, излагая причины, по которым фундаментальность природы продолжает от нас ускользать, несмотря на успехи релятивистской физики и квантовой механики, отмечают следующие парадоксальные факты.

Классическое естествознание не только противопоставляет человека и природу, но и в поисках фундаментальности последней изображает мир по принципу "матрешки", согласно которому одно целое является частью другого, более "широкого" целого.

Неприятие науки имеет своей причиной факт реля-тивизации ее духовных оснований. Множественность концепций и истин, плохо согласуемых между собой, заставляет искать абсолютное на стороне религии. Наука теряст некогда завоеванные ею позиции в общественном сознании. Религия возвращает утерянные ею духовные территории. Мудрость непосредственного знания очаровывает многих экологически обеспокоенных людей. Но непосредственное знание, подчиняющееся принципу "не думали, а уже знаем", является источником как мудрости, так и глупости. Зерна живого знания встречаются в раковине религии, в детском лепете, у примитивов. Иногда эти зерна превращаются в жемчут мыслей. Но внутри этих мыслей нельзя построить расчеты даже самого захудалого моста через какую-нибудь реку, не говоря уже о системе доказательств существования внешнего мира. Живое знание недейственно.

Научные идеи - это тот уровень овладения миром, на котором теряется различение между словами "быть" и "существовать". Техника - плод онтологической неразли-ченности бытия и существования. Но пустоту бытия не заполнить полнотой сущего. Вот эта неразличенность и обусловленная ею незаполненность сущего вовлекают нас в экологическое ничто. Закидывание в ничто техники напоминает по своей бессмысленности идею бесконечного улучшения мирового рекорда.

Воля к прогрессу вела цивилизацию в сад бытия, а привела ее к пустыне существования, к ничто, которое заговорило на языке экологии.

Базисные интуиции культуры, в том числе и экологические, давно уже завалены грудой объектного знания. Не сняв наслоений знаниевой лавы, вряд ли мы доберемся до живых импульсов культуры, называемых интуицией. Ведь интуиция - это возможность видеть видимое до того, как мы что-то о нем узнали. Потребность в знании удерживает нас в структуре самосознания, а воля к жизни испытывает нужду в интуиции. То есть знание появляется всегда потом, вторым шагом жизни, но появившись, оно мешает нам помыслить причину мысли. Например, что мы видим в природе? То, что знаем о природе. Знание мешает нам видеть видимое и, следовательно, под защитой знания мы можем не мыслить или, что то же самое, мыслить немыслимое. Разрыв с интуициями культуры создает опасную возможность превращения экологии в бухту немыслия.

…нас беспокоит одна проблема: что нам нужно сделать для того, чтобы люди подумали то, что они на самом деле не могут думать. Отныне все совершается дважды: один раз явно, а другой раз - потаенно. Мысль, попавшая под подозрение, перестает совпадать с самой же собой. Жизнь, спрашивающая как ей жить, окончательно растворяется в бессубъектном образе мира. Ибо субъект, т.е. первый объект онтологии, давно уже утратил непорочность декартовского "Я мыслю, что мыслю". И он взят под подозрение. Вернее, он сам себя подозревает в незаконном присвоении онтологического первородства.

"Не мыслю, а думал, что я мыслю". Эти слова преследуют каждого из нас и отражают смятение мира, когда-то представленного "я". Представления без первопредставленного объекта, действие без субъекта действия, феномены без первофеноменов надвинулись на мир как саранча и пожирают остатки его былой субьектности. В бессобытийной мысли никто не виновен, в бессубъектной жизни некому отвечать. Поднимающаяся волна спонтанности вовлекает нас в игру, у которой нет правил. Вернее, и не может быть, ибо спонтанность мира есть условие того, чтобы в нем были какие-либо законы. Спонтанность нельзя ввести определением, ее нельзя знать заранее. И эта невозможность обессиливает силу "я", выставившего науку для всеобщего употребления. Ведь наука вылавливает как раз такие состояния сознания, попадая в которые мы можем что-то знать заранее, до того, как это что-то даст о себе знать. "Заранее знающие", мы не нуждаемся в тех состояниях, в которых люди когда-то говорили с богом. У нас нет видений, но у нас есть привидения, т.е. самодостаточные мысли проективного сознания.

Нет сущности внутри человека, но нет ее и в социуме. Есть лишь последовательность действий, выполняемых человеком вне зависимости от природы или, что то же самое, от его немой совести. В раскачивании колеса истории встреча с ничто получает отсрочку. Если, конечно под ничто понимать не абстракцию от «что-то», а то, что «ничтожит». 

Нет ничего страшнее человека, если он полностью определен, если в нем не осталось места спонтанным актам жизни и мысли. Неопределенность - фундаментальное свойство человеческой природы.

На этом уровне бытия и сознания возникает идентификация человека с миром.

Конечно, мир - загадка, которую не объяснить. Объяснимый мир - это образ мира, его картина, т.е. то, что мы в нем увидели, когда совместилась мысль о причине мысли и мысль о причине вещей. Но этим совмещением показывает себя ителлигибельный мир, а не реальный. Реальный мир полон страданий, т.е. вещей непроницаемых для ума.

Разрыв между требованиями, предъявляемыми технологией к рабочей силе и возможностями осуществления природы организма, на котором основано ее действие, преодолевается либо за счет изменения технологических условий производства, либо за счет усовершествования рабочей силы, возможности которой расширяются, например, генной инженерией и инженерной психологией.

Биологическими методами нельзя создать в человеке человеческое, но разрушить его можно. Редуцированный к рабочей силе человек - прекрасный материал "безлюдных" технологий.

Люди всегда что-то делали. Но человеку ХХ в. очень важно понять, что он делает как биологическое существо, а что - как социальное. Если нам встречаются альтруисты, то мы очень хотим разобраться в том, с чем на самом деле встретились: с геном альтруизма или с его аналогом в структуре социальных связей. Как будто существует большая разница между тем, что наш альтруизм произведен геном, и тем, что он произведен социальной связью. Ведь ни в том, ни в другом случае в альтруизме нет ничего человеческого.

Рабочая сила, используемая на пределе ее биологических и психических возможностей, имеет тенденцию к деградации. Сохранение здоровья человека превращается в глобальную проблему современности. Возникает уникальная ситуация, в которой мы не делаем различия между человеком и организмом человека. Вот это "неразличение" и лежит в основе упрощенного понимания биосоциальной проблемы, стимулируя развитие эргономики, инженерной психологии, дизайна и генетической инженерии, конечная цель которых - удовлетворение массового спроса на рабочую силу определенного качества.

Теоретизация в этом случае осуществляется довольно просто. Человек рассматривается, с одной стороны, как элемент популяции, т.е. как биологическое существо, а с другой - как элемент социума, т.е. как общественное существо.

Наше сознание содержательно. Оно всегда о чем-то. Мы что-то видим, что-то делаем, о чем-то думаем. Сознательные действия техничны. Их можно исправить, настроить и скорректировать, предполагая, что есть нечто неизменное относительно наших меняющихся состояний. Но что мы видим в момент, когда испытываем изменения, источником которых мы не являемся? Перед нами все та же проблема цен и товаров. Но ситуация радикально переменилась. Теперь уже важно выяснить не то, что мы видим и делаем, не рефлексивное содержание наших действий, а то, что в нас видит и делает себя. Но если в нас что-то делает себя, если из нашей субъективности выкраивается чье-то объективное движение, а сами мы превращаемся в сознательных агентов бессознательных субстанций, то мы бессубъектны. И важно не то, кем мы хотели бы быть, а то, персонификацией чего мы стали. В этой ситуации напрашивается вопрос: кто же субъект и что же мы персонифицируем, что превращает нас в маску бытия, источником которого мы не являемся?

В погоне за истиной мы усматриваем не истину, которая ослепляет. В этой погоне мы высматриваем сущности, которые можно использовать с выгодой, но по своему усмотрению, т.е. своевольно. Своевольным бытием люди расщепляют этот мир на сущность и явление, на полезное и бесполезное. Последовательное движение к истине превращается этими дуальностями в движение от того, что выгодно, к тому, что еще выгоднее, от менее полезного к более полезному. 

Этим движением мистифицируются условия существования человека. Например, сегодня мы можем воспроизвести свою сущность, если воспроизведем условия существования нами сделанных предметов, т.е. предметов, связанных друг с другом связями замещения. Если техника является условием замещения сил человека силами природы, а проблемы экологии - цена, которую мы платим за свое техническое возвышение, то решение экологических проблем возможно лишь в сфере замещения и вне этой сферы немыслимо. Мы можем, в крайнем случае, отказаться от охоты на бабочек, но мы не можем отказаться от самих себя, ибо сами мы возникаем лишь после "замещения". Для того, чтобы в нас появилось что-то человеческое, нам нужен уже не только покоренный Енисей, но и покоренный космос. Цивилизованный человек существует замещенными содержаниями. Но у этого существования нет мудрости, оно не знает где нужно остановиться.

Иными словами, выгоду выгадывающее бытие появляется дважды: один раз как условие нашего существования, а другой раз - как содержание. И в этом круге мы кружим, представленные логике замещенных содержаний и воле случая. Различие между произвольностью и непроизвольностью действия становится фундаментальным онтологическим положением. Например, действия попугая непроизвольны. Он говорит, и в этом непроизвольном говорении он свободен. То есть круг разорван, и непреднамеренным устройством тела попугай воспроизводит нечто бесконечно превосходящее его конечные возможности. Понимая и выгадывая, он перестал бы говорить, а бабочка, координируя движение своих крыльев, не смогла бы летать. Тем не менее бабочки летают, а попугаи говорят. Срабатывает непроизвольная мудрость тела, то, что нельзя сделать. Ведь бабочка - это не бумажный змей. В первом случае мы видим конечный результат бесконечных связей и превращений, во втором - конечный результат конечных связей.

Технически мир воспроизводится как явление, непроизвольно - как индивид. В погоне за ускользающей сущностью мы переходим от понимания индивидности к рационально рассчитанному (исчисленному) явлению. Однако бесконечность связей остается технически неопределенной. Эта неопределенность делает наш мир полностью определенным.

Объясняя случившееся замещение, мы ссылаемся на технический прогресс, который происходит вне зависимости от того, заинтересованы мы в нем или не заинтересованы. Если в наших квартирах появились телефоны, то не потому, что мы перестали ходить друг к другу в гости (в гости мы перестанем ходить попозже, с телефонами), а потому, что в 1876 году Д.Белл соединил две катушки, надел их на магнит и, встроив мембрану, догадался пропустить ток. А дальше началась эра практического приложения этого (как, впрочем, и других) изобретения.

Для того, чтобы произвести стакан молока, нам нужно сжечь сегодня полстакана дизельного топлива. Это тоже не очень радостный, но прогресс. В результате прогресса количество жертв автомобильных катастроф стало сопоставимо с жертвами стихийных бедствий. Однако прогресс нельзя рассматривать по частям. В него нужно верить в целом. Мы не верим в загробный мир, но мы верим, что прогресс приведет нас к земному раю. Правда, прогресс бесконечен и земной рай находится в конце этой бесконечности. Но наша задача состоит в том, чтобы конечными шагами приближать к себе бесконечность. И если на этом пути случаются жертвы, то входные билеты в технический рай сдавать не надо. Бесконечный прогресс придает смысл нашей жизни. Этот смысл состоит в погоне за ускользающей сущностью.

Но было бы смешно, например, видеть причину экологической трагедии Байкала в плохих качествах таких академиков, как Жаворонков или Александров. Вполне возможно, что они давали неверную экспертную оценку состояния Байкала. Но экологические проблемы возникают не потому, что существуют неверные экспертные оценки и не потому, что существуют плохие люди. Причины находятся в сложившихся структурах и методах работы нашей цивилизации, основой которых является процедура замещения естественного искусственным. При анализе экологических проблем человек вместе с его свойствами и качествами может выступать лишь в качестве персонификации определенных тенденций развития цивилизации. Понимание этого обстоятельства и составляет суть квазиантропологического подхода к экологии.

Итак, в феномене экологии воспроизводят себя люди ХХ в., ибо они (а не их предки) разорвали веками установившуюся связь между человеком и природой и в этом разрыве построили цивилизацию, в которой они пребывают вне себя, и в этом цивилизованном состоянии слышат голос демона экологии.