Цитаты из книги Хранители времени

Хотел бы… хотел бы, чтобы у меня было время выбрать дело по душе. Ведь деньги даются нелегко — за них платишь временем жизни, и если работа не нравится, это мучение. Хотел бы найти занятие, в котором я разбираюсь и которое люблю. Успеть научиться чему-то.

Хотел бы получить права — потому что это так здорово, ехать куда-то.

Хотел бы посмотреть мир вокруг. Потому что мир мне очень нравится, несмотря на его несправедливость и порой даже жестокость.

Хотел бы наблюдать за жизнью близких, быть ее частью и знать, что у них все хорошо.

Я раньше часто сердился на маму за то, что она так меня опекает. Что пытается вмешаться в мои личные дела. Ей все это было интересно и важно, все мои пустяковые проблемы, что там у меня в школе, кто что кому сказал. А теперь я понял — мама всегда была за меня, что бы я ни вытворял. И ей ничего, ничего от меня не было нужно взамен. Мама просто любила меня за то, что я есть.

А я злился, когда она, как мне казалось, пилила меня и заваливала всякими скучными делами, поучениями и вопросами — кем я хочу стать, когда вырасту, или что надо беречь вещи, потому что они дорого стоят и на них нужно заработать. Теперь я понимаю — это была забота.

Единственная задача хранителей — управлять временем, следить за тем, как люди взаимодействуют с ним. Остальные их обязанности вытекают из этой.

Они вмешиваются в судьбы людей постоянно, только мы этого не видим, — от взросления детей во сне до ключевых моментов в истории человечества. Эйнштейн — это был далеко не единичный случай. Как и Ян Пастер, как и тысячи людей до и после них.

Во время извержения вулкана в городе Помпеи время снова было остановлено, чтобы горожане могли спастись.

Всемирный потоп приостановили, чтобы Ной мог спустить на воду свой ковчег.

Это то, чему нашлись реальные доказательства. Сколько же было таких случаев на самом деле — не узнать, да и, наверное, не нужно никому это знание.

Невидимые и безмолвные служители вечности. А может быть, это вообще ангелы. Кто сказал, что ангелы в действительности выглядят именно так, как принято их изображать в человеческой культуре?

Мы, люди, привыкли считать временем последовательную смену секунд, часов, дней, недель, лет, столетий и далее, далее, далее, далее — да хоть миллионов и миллиардов лет. Называть временем их совокупность. Меру длительности всего совершающегося, всего, что происходит.

Некоторые вещи не умещаются у человека в голове, каким бы умным он ни был и как сильно бы ни старался. Например, никто не может в полной мере представить себе, что такое бесконечность. Ни представить, ни тем более осмыслить.

Нам проще рассматривать жизнь как отрезок от точки А к точке Б. Путь, наполненный временем, счетчик которого идет. И когда нас не станет, наше персональное время остановится, а время Земли продолжится.

Нам тяжело вписать туда, в эту понятную схему, времяскоки, заморо́зки времени или временные петли.

Хотя они есть.

Ведь время на самом деле осязаемо, оно течет, как река, за ним нужно следить и контролировать его. Иначе оно запросто выйдет из берегов. Или потечет не туда. А если его неправильно перемотать — усохнет.

У времени есть хранители.

В некотором царстве, некотором государстве так заведено: когда маленькие мальчики и девочки ложатся спать, к ним в комнаты приходят хранители времени и кладут под кровати маленькие коробочки. Эти коробочки гудят и ускоряют время. Дети растут во сне и постепенно становятся взрослыми.

Хранители времени одновременно и старые, и молодые, и высокие, и низкие, и толстые, и узкие. Потому что они находятся во всех временах одновременно: в прошлом, настоящем и будущем.

Если их увидеть, можно сойти с ума. Потому что человеческий глаз не способен воспринять их истинный облик и видит уродов. И мозг от такого зрелища может просто сгореть. А если к ним прикоснешься — сразу состаришься.

Поэтому нужно рано ложиться в кровать, слушаться маму и сразу засыпать.

Спокойной ночи, дружок!

Утро первого января — особое время. Это такое междувременье, а может быть, и междумирье — когда старый год ушел навсегда, исчез из реальности в освещенной праздничными огоньками темноте, а новый — он еще не начался в полную силу, только обозначился. Все вокруг чистое, новое и прозрачное. И большинство людей во всех городах мира этим утром спят. А если не спят, то вскакивать, чтобы что-то делать и куда-то бежать, не торопятся.

Настоящее чудо, как будто кто-то нажал на кнопку на пульте управления временем — мир замер, и новый, не омраченный никакими событиями год только собирается произойти.

Антона поражало, сколько усилий, оказывается, нужно прикладывать, чтобы просто оставаться живым.

Чтобы тело продолжало функционировать, требовалась еда. Ее нужно было достать: принести не всегда съедобные по отдельности сырые части, а потом скомпоновать их, подвергнуть термической обработке, разложить по посуде и только потом употребить в пищу.

Посуда, которая до всей этой эпопеи с приготовлением была чистой и нормальной, становилась грязной и ненормальной. Если ее не помыть — она так и останется грязной. Будет плохо пахнуть, и ее нельзя будет использовать, пока ты что-то с этим не сделаешь.

То же самое с одеждой. Ее нужно было подбирать по сезону: если на улице холодно — требовалась одна одежда, и ее нужно было больше, чем, скажем, для лета. Если тепло — уже другая.

Одежду необходимо было стирать, а потом сушить. Она могла испачкаться, порваться и потеряться.

Все эти необходимые для выживания действия требовалось совершать в каком-то месте, где было бы сухо и тепло. Чтобы там было электричество, а дверь запиралась. Нужен был туалет и вода в кранах.

И самое главное — за все за это, за свет, за воду, за свободу, как любил говаривать Сергей Александрович, надо было чем-то платить.

Мы платим за все эти необходимые для выживания ритуалы и так немалую цену, думал Антон. Мы тратим на это время. Жертвуем его всем предметам и вещам, возимся с ними. Тратим бесценные часы на всю эту чушь. Снова, снова и снова, как тот парень из греческих мифов, который пытался поднять на гору камень.

Каждый день. Каждый.

Но этого, оказывается, мало — всеми этими предметами необходимо обладать. А для этого надо купить их за деньги.

Человек треть жизни — от пятнадцати до тридцати лет в зависимости от того, сколько он прожил, — проводит во сне.

От полутора до трех лет — в туалете.

Полтора месяца — тысячу часов за жизнь — чистит зубы.

И еще — чтобы оставаться живым, человеку нужны деньги.

Как оно бывает обычно? Человек рождается и даже не очень помнит, что там было в самом начале. Ничего этот маленький человек не может делать сам, даже перевернуться. Поэтому другие, большие и взрослые люди, помогают маленькому человеку во всем. Они носят его на руках и возят в колясках.

Оставаться живым маленькому человеку довольно легко, потому что в этой битве он не один.

А если представить человека, который шагнул из пустоты сразу взрослым — сотворенного, появившегося, — выживет ли он? Если у него нет ничего своего и нет вокруг никого из взрослых?

Ему не очень нравился институт, потому что казалось: вот окончит он школу, и все сразу изменится, станет по-новому, начнется совсем другая жизнь. В кино — кстати, много так фильмов снимают про студентов, про их вечеринки, общежития, похожие на загородные дачи неплохо обеспеченных людей, — со студентами все время что-то случается. И в комедиях, и в ужастиках, и в мелодрамах (мелодрамы он не любил). Десятки фильмов про сотни студентов и студенток (если считать их по несколько за фильм) — и все время, из фильма в фильм, они в эпицентре всякого. Паранормального, парадоксального, интересного.

Может, это только в Америке так?

Потому что у Стаса получалось как-то все по-другому. Вернее, как раз не по-другому — а по-старому. С той только разницей, что школа была гораздо ближе к дому, в их районе, а в институт теперь приходилось ездить почти через весь город.