О чем знает ветер

– Вовсе нет. Нас любви учили, а не ненависти.

– Любви? К чему конкретно?

– К свободе. К национальной самобытности. К лучшему будущему для Ирландии. К самой Ирландии, наконец.

– И что вы станете делать с этой любовью? Я молчал, и Энн ответила за меня.

– Не знаешь, Томас? Зато я знаю. Вы ополчитесь друг на друга. Сказать почему? Потому, что вовсе не Ирландию любите. Вы любите представление об Ирландии, а оно у каждого свое.

– У меня была учительница, так вот она утверждала: художественная литература – это будущее. Документальная литература, хроники, мемуары и тому подобное, – это прошлое. Будущему можно придать любую форму. Прошлому нельзя.

Есть дороги, что неминуемо ведут к сердечной боли; есть события, вовлекаясь в которые человек душу теряет - и потом уж так и живет, без души, без сердцевины. Ищет утраченное, бедняга.

А у некоторых истин страшное свойство - они людей убивают.

В частности, тайны рано или поздно становятся всеобщим достоянием.

Ибо в природе человеческой - желать запретного и запрещаемого, рваться сердцем к заведомо недоступному.

Есть последовательности, не подлежащие нарушению, в этом я уверен.

Никто никогда не любил женщину так, как я люблю Энн.

Становлюсь обожателем своей женушки - бесполезным, зато преданным.

Для нас речь идет о жизни и смерти, а британцы просто отрабатывают очередной кульбит на арене всемирного цирка, который зовется большой политикой.

И я влюбилась. Почти мгновенно. И без оглядки. Не потому, что любовь, как говорят, слепа. Она не слепа, она – ослепительна. Ей свойственно высвечивать в человеке самое лучшее.

"Человек верит в то, что может объяснить, – или думает, что может. Я же ни в какие смысловые рамки не втискивалась."

Мое чувство растёт с каждым днём. Оно уже во мне еле помещается, я вздохнуть боюсь- вдруг расплескаю? Это страшно- любить с такой милой. Потому что люди хрупки и уязвимы.

– Ты славный парень, Томми. – Оттого что Мик шептал, его коркский акцент только усугубился. – Нам-то, бунтарям, жениться недосуг. А вот ты, похоже, страдаешь от давней занозы. Что, не так разве?
Я подумал об Энн. Я думал о ней чаще, чем следовало. Если быть честным, она вообще не выходила у меня из головы. Но я поспешил отмести догадку Мика.
– Свою единственную я еще не встретил. Сомневаюсь, что встречу.

– Мэйв, мэм. Я нынче первый денек работаю. Мои сестры, Элинор с Джозефиной, – те на кухне уже давно, а меня поставили Мойре помогать с уборкой. Мойра – это другая сестра. А я, мэм, работы не боюсь.
– Мэйв О'Тул?!

Доктор Томас Смит, добрый,благородный человек. Мой Оэн говорил, он был ему как отец.
– А как зовут доктора, Оэн?
– Томасом. Но бабушка называет его «мистер Смит».
Я тихонько засмеялась. Надо же, какой детальный сон. И стоит ли удивляться, что лицо моего спасителя было столь знакомо? Томас Смит мелькал на фотокарточках – строгий взгляд, плотно сжатые губы. По словам Оэна, Томас Смит любил Энн Галлахер. Бедняга. Тому, кто боготворит жену лучшего друга, и впрямь не до улыбок.

– Я Оэн Деклан Галлахер, – с гордостью объявил мальчуган. Полное имя выдал, как порой свойственно малышам.
Оэн Деклан Галлахер. Так моего дедушку звали.