Достоевский. Дело о пропавшем наследнике

Длинный красный трамвай бесшумно летел по рельсам. Нет, не так: в полудюйме над рельсами. Кроме силы электричества, его толкала вперед новая технология магической левитации. Говорили, что ее изобрел граф Графтио – итальянский маг и волшебник на службе у российского императора.
На остановках трамвай как ни в чем не бывало опускался на землю, грохотал и скрежетал колесами по рельсам, пугая уличных котов. Перед тем как снова поднять вагон в воздух, вагоновожатый весело позвякивал в свой колокольчик.
Ехать было далеко: через громадный чугунный мост Петра Великого, по Бассейной, мимо Николаевского вокзала, а потом уже все прямо и прямо по Невскому проспекту – до самого Дома Радио с удивительной стеклянной башней.
Мимо проплывали высокие кирпичные дома о многих окнах, конные коляски и повозки, разноцветные электромобили, внедорожные мощные «лесснеры» и престижные черные «руссобалты», приземистые и длинные – чем ближе к Невскому, тем чаще.
Вот и рынок. Торговки-молочницы перестали клевать носом, подхватили бидоны и засобирались к выходу. Служанки с корзинками поспешили следом. И чуть не вытолкнули с площадки нового пассажира.
Сонечка взглянула на него и еле удержалась от смеха.
Это был молодой человек, почти мальчишка. Из-под видавшей виды студенческой фуражки выбивались светлые локоны. Голубые глаза – глупые, щенячьи. Однако в остальном он был не лишен изящества: высокий, тонкий, стройный. Его серенький костюм когда-то был неплох, только бедняга давно из него вырос. И теперь манжеты рубашки неприлично далеко торчали из рукавов куцего пиджачка. Вдобавок на правом локте красовалась заплатка.
Студент плюхнулся на лавку прямо напротив Сонечки (теперь из-под брюк стали видны разномастные носки – серый и белый, в черную полоску). Он проследил за Сонечкиным взглядом, заметил и ужасно смутился. Попробовал одернуть штаны и тут же выпустил из рук кожаную папку, добротную, но старомодную (не иначе, купил где-нибудь на барахолке исключительно для солидности). Папка шлепнулась на пол и раскрылась. Из нее выскользнули какие-то потрепанные тетрадки и очень, очень знакомый Сонечке серый конверт из крафт-бумаги.
– Так ты тоже к Достоевскому? – воскликнула она изумленно.
Молодой человек поскорее спрятал конверт обратно в папку. Пробурчал, не глядя на вздорную девицу:
– А чего, нельзя, что ли?

Оказавшись в своей комнате, Сонечка уселась на кровать и вдруг расплакалась.
– Это все ты виноват, Раскольников! – повторяла она. – Надо же было так опозориться! Зачем я вообще с тобой связалась?
Родион сидел на полу рядом с собачьей клеткой, совершенно убитый. Кажется, он еще не отошел от полета и всего, что за этим последовало. Но еще хуже ему было от справедливых Сонечкиных упреков.
– Я н-не хотел, чтоб так вышло, – пробормотал он.
– Не хотел он! Еще бы ты хотел! А чего ты хотел – я и сама знаю! Там даже мысли читать не надо. Подвиг он хотел совершить! Фэнтези начитался? Романов героических?
Самое печальное, что и это было правдой. В детстве, сидя в своей деревне, Родион зачитывался метапринтами про всяких там богатырей, которые побеждали драконов. Тогда он даже не догадывался, что богатырей-неудачников в истории было гораздо больше. Просто драконы не умеют писать книги.

Белый песик потоптался на сиденье, будто собирался ложиться спать. Но не улегся. Потянул воздух носом. Положил морду на край стола и тихонько, но требовательно зарычал.
И случилось вот что: исписанные листы бумаги на столе зашевелились. Затрепетали. Поднялись в воздух, словно подхваченные легким ветерком. А потом и вовсе закружились в танце над столешницей, обитой зеленой тканью, наподобие локального смерча. В ушах у зрителей зазвенело и засвистело, и мурашки побежали у них по спинам, и даже как будто морозцем их прихватило, как бывает декабрьской ночью на пустынных улицах Петербурга, в каком-нибудь ином, темном и безрадостном мире.
– Ну ладно, хватит, – сказал Блок.
Волчок негромко гавкнул, и вихрь улегся.
Поэт покачал головой. Шагнул к столу, взял в руки увесистый кусок каррарского мрамора, который служил ему вместо пресс-папье, и с размаху прихлопнул бумажные листы, чтобы они больше не разлетались.
Пропал и шум в ушах. Но кое-что изменилось: исписанные листы снова стали чистыми.
– Согласен с тобой, малыш, – сказал Блок щенку. – Дрянная была поэма. Злая. Мне она и самому разонравилась.
– Как называется? – не удержался Родион.
– «Тринадцать». Читать даже не проси. Сплошная бесовщина. Дарк-индастриал. Зря меня вообще в эту хтонь потянуло. Пусть Есенин такое дерьмо сочиняет, черт патлатый.
– Yessenin? – переспросил Родик. – Это же музыкант такой? Я слышал.
Блок брезгливо поджал губы. Обсуждать конкурентов он считал ниже своего достоинства.

Достоевский хотел что-то возразить, но император не позволил:
– Да, да, мой сын – негодяй и предатель. Я уже давно ему не доверял. Но увы, я пропустил день, когда он окончательно стал врагом Империи.
– Это случилось, когда ты сам его предал, – сказал Крылов, не поднимая глаз.
– Что ты имеешь в виду? На что ты намекаешь, беспардонный толстый нахал? Ты такой же наглый, как и он!
– Он – не наглый. Он – бедный мальчик, который до сих пор скучает по маме. И не может тебе простить, что ты о ней забыл.
– Заткнись! – вскричал царь. – Что ты себе позволяешь? Убирайся к черту! Чтоб я тебя здесь больше не видел!
Иван Андреевич молча снялся с подоконника. Прошествовал через кабинет и скрылся за дверью. Никто не проронил ни слова.