Ангелы прошепчут с грустной улыбкой, подражая шелесту осенней листвы в июле: Саша.. ты пьян, так люди не делают, ни сумасшедшие, ни нормальные.
- А лунатики так делают?
- Если только влюблённые.. кто нежно перепутал душу и тело, перепутал жизнь и смерть, и по привычке, его тело, словно душа после смерти, убежало из рая.. или из дома, прямо к любимой, потому что лишь у её милых колен — рай.
- Если все ангелы такие.. тогда я ревную к ангелам. Откуда вы знаете, что у колен моей московской красавицы — рай?
Да, это был мой странный поступок. Ночью я сорвался в Москву. Не один, со своим умершим другом — Дадзаем.
Я полетел к любимой… но не для встречи с ней. Она с другим.. она любит другого. Зачем ей бередить сердце?
Но я люблю иногда прилетать в Москву.. и просто побродить ночью по её милому дворику, где она живёт. Просто посмотреть на зажжённое окошко на 23-м этаже, чуть левее Пояса Ориона.
Мне сладостно думать, что она живёт где-то среди звёзд.. и потому мы не можем быть с нею вместе; она, ангел, в своей лиловой пижамке, сидит на диване среди звёзд, и, уютно поджав под попу свою ножку, словно крыло, читает какой-нибудь детектив, и быть может думает обо мне.. поглаживая крыло, то есть — ножку.
А я в это время, с Дадзаем, брожу под её окнами. Склонился на колени перед лавочкой, на которой она часто сидит и целую её, как святыню. А старушка в окне на 2-м этаже, смотрит на меня и думает, что я наркоман, или.. очень странный неоязычник.
А я просто люблю. И вот я уже робко кричу старушке: я просто люблю! Люблю!
Но Дадзай улыбается мне и обнимает меня улыбкой, как пьяным крылом: Саш.. она думает, что ты ей признаёшься в любви. Она думает.. что ты алкоголик, который по ночам признаётся старушкам в любви и целует лавочки, на которых сидят старушки. Саша.. она думает, что ты — маньяк.
Смотри.. она перекрестилась. И.. улыбнулась. Это мило.
Ночь. Луна показалась возле дома, и облокотилась на него, словно она чуточку пьяная. Словно.. она пила вместе с Дадзаем и мной. Или луна хотела что-то сказать моему ангелу на 23-этаже? Сказать что-то нежное на ушко 23-го этажа?
Я и Дадзай, раскачивались на качелях под окнами смуглого ангела и мечтали о нём, читали стихи о нём и хокку.
Дадзай сочинил такое хокку о смуглом ангеле:
Смуглый ангел на 23-м этаже..
Ножка под попой..
Как стрелка компаса, указывающая на рай.
Дадзай, милый.. я тебе больше не наливаю. Да и плохо у тебя получается хокку на русском.
- Шура-сан, попробуй ты.
Ангел спит и ласкает крыло
Вспоминая о рае.
Грустный лунатик..
- В общем, нам лучше больше не пить. На японском у тебя вышло бы лучше, Саш..
Интересно, если бы смуглый ангел узнал, что я и Дадзай, и луна вместе с пьяным ветром (новый состав Бременских музыкантов?), выпиваем под её окнами по ночам и мечтаем о ней, неземной?
- Саша… мы же не просто так прилетели в Москву? Ты мне что говорил? Ты ведь не просто так купил колечко?
- Ты прав. Мужчина я или нет, в конце концов?
- Ты ветер, Саша. Как и я. Но по ночам, иногда — ты мужчина. Впрочем, иногда ты енот и лунный свет и даже улыбка московской красавицы когда она спит и нежно гладит её во сне, как и полагается лунатику влюблённому: это ваше тайное свидание во сне: вы встречаетесь на губах твоего спящего ангела, как на балконе — Ромео и Джульетта. Ты разве не знал?
- Не знал.. это славно. Ну, хотя бы улыбка, а не я, гостит на милых губах смуглого ангела.
(молчим 5 минут, как тот самый гениальный гардеробщик во Мхате, недоворчиво разглядывающий поданный вами жетон, разглядывающий с грацией слегка поддатого Харона)
- Ну?
- Что, ну?
- Саша.. вот вы русские странные. А ещё на нас, японцев, что-то говорите, что мы странные.
Так и будем всю ночь раскачиваться на качелях под окнами смуглого ангела и мечтать о самом прекрасном носике в Москве, Московской области и деревне Малые Березняки?
- Ты прав, нужно решиться уже. Нужно.
Останавливаю качели, как маятник крыльев. Поддатый ветер улыбается, целуя меня в правое плечо (перестань, милый.. не сейчас. А если она увидит?).
Я поднимаю голову к окну на 23-м этаже, чуть левее Пояса Ориона, и протягиваю к нему сверкающее колечко: смуглый ангел, ты выйдешь за меня замуж — тихо и нежно говорю я, окну и смуглому ангелу за ним, вкусным крендельком подложившим ножку-крыло под попу на диване, за чтением.
Ты не смотри, что я сошёл по тебе с ума и что мы с Дадзаем выпиваем под твоим окном и раскачиваемся на качелях, как дети. Я понимаю, что у тебя другой мужчина и ты его любишь…
Понимаешь, любимая.. я предлагаю тебе выйти за меня замуж — не в этой жизни, где у нас не сложилось, а — в следующей.
И не важно, что в этой жизни я буду.. не знаю — ветром ночным, или японской сакурой, или убежавшим из магаданского зоопарка, — енотом. Узнаешь ли ты меня, любимая? А кем будешь ты? Травкой августовской? Осенним дождём? Ласточкой, цвета твоих милых глаз? Или японочкой милой, которая грустит под облетающей сакурой и ветер целует её милые ножки, листая лиловое кимоно на ножках, словно самую интересную в мире книгу..
Ты выйдешь за меня замуж, солнце моё полуночное!?
Я закопал колечко под тем грустным деревом, в травке. Это ведь твоё нежное прозвище — Травка. Вот я и подарил травке кольцо. Встал на колено перед травкой и надел кольцо на травку — буквально, и поцеловал её (надеюсь, старушка на 2-м этаже не видела меня; бог знает, что она подумала. Быть может подумала, что я делаю.. закладку.)
Моё колечко.. наше колечко, хранится в травке, под тем деревом, солнце моё. Я не шучу.
Господи.. до чего я люблю Дадзая. Мне иногда хочется попасть в рай, и поверить в бога, лишь для того, что бы оказаться в раю и прогуляться по берегу реки с Дадзаем.
Ну.. и что бы тайно посмотреть на тебя, смуглый ангел: я стану травкой и ты меня не узнаешь. Я не буду смущать твоего счастья с любимым твоим: ты с ним будешь прогуливаться по цветущему саду, а в кустах — как партизан, будет сидеть енот, и травка будет улыбаться под твоими смуглыми ножками, нежно целуя их, и ты будешь улыбаться тоже, быть может вспоминая обо мне.
Странный рассказ написал Дадзай. Почти про нас с тобой, смуглый ангел.
Жили на свете два милых лунатика жизни: мужчина и женщина. Мужчина был тот ещё непоседа. Он был как неприкаянный ветер. Вот, прошла смуглая японочка с удивительными глазами, чуточку разного цвета, по улице, и словно ожил лёгкий ветерок. Девушка ушла.. и ветерок растворился в грусти тихого вечера: он стал вздохом одинокой старушки, шелестом осеннего клёна.
Впрочем, этого нет в рассказе. Это я снова о нас с тобой (нежная шизофрения русского языка: мы с тобой.. нас с тобой...словно нас трое. Я-ты и любовь, словно мы говорим о нас — в третьем лице вечности, с Того берега — Любви. Словно мы чуточку умерли и вместе уже навсегда: мы с тобой… филологическая оскоминка рая).
А что же есть в рассказе? Однажды, парень сказал своей милой подруге, что у него не получается жить эту жизнь, что он не приспособлен к ней, быть может он даже не совсем человек. Известно — поэты, не совсем люди.
Впрочем, это же можно сказать и о влюблённых. Им слишком тесно в теле человека. А кому удобно и уютно — тот наверно, буржуа.
Не знаю, какому нормальному человеку — хорошо живётся в теле человека? Есть такие?
Когда я вижу твои чудесные губы, мой смуглый ангел.. мне хочется умереть на миг, всего на миг.. альденте, и стать — дождём нежным или морским, солёным ветерком, чтобы коснуться твоих милых губ — иначе, более обнажённо и трепетно, чем это может делать человек.
- Дадзай, милый, ты не против, если я на минутку по русски размечтаюсь?
- Не против, Шура-сан. Наливай..
Ах, я бы хотел на миг стать зелёным чаем или яблочным соком, чтобы ты меня нежно пила, и я бы мог.. — почему люди об этом перестали мечтать? — поцеловать твоё сладкое горлышко не снаружи, а — изнутри.
Я бы нежно проник тебе в грудь, и твою милую грудь поцеловал изнутри, а потом уютно свернулся бы, как кошка в ночи в ногах (в том нарниевом месте ног, полусогнутых, похожих на крылья: это место словно бы придумано богом для кошек, и быть может служит самым нежным доказательством бога. Оно служит для кошек и.. для поцелуев. Это так странно.. есть женщины, которых никто не целовал в это нежное место, в эту родину кошек. Ты ведь только со мной потеряла эту девственность колен, — с обратной, лунной стороны, — мой смуглый ангел), да.. я свернулся бы у тебя в животике и задремал, а потом бы стал путешествовать дальше, по тебе, словно по небесам, целуя уже твои милые бёдра изнутри, и твоё лоно, уретру даже.. и вышел бы из тебя снова, с грацией Аретузы, убегающей от Пана, с улыбкой прожурчав что-то нежное под тобой,
Знаю, многие назовут это извращением.. но мы, лунатики любви, называем это памятью сердца о рае, когда наши ласки не были ещё загнаны в аутизм человеческой плоти, они цвели — ветром, дождём, вкусным зелёным чаем, бегущим внутри тела любимой, с трепетом ласточки на заре, почти касающейся своим крылом — первых звёзд на карем окне.
Это в 1000 раз более прекрасно, смуглый ангел, чем путешествие на Мальдивы: войти в тебя.. полностью: чаем, строчкой стиха, запахом сирени после дождя, пробежаться по венам твоим и метелью мурашек по коже, и снова выйти из тебя, как ласточка, вернувшаяся в Россию из сказочной Африки твой жаркой, почти сиреневой, как небеса при закате на Мадагаскаре, внутренней плоти.
Так что же сказала подруга нашего героя?
Она сказала: если тебя ещё раз посетят мысли о смерти (кстати, это очень похоже на посещение инопланетян. Я то знаю), просто приходи ко мне. Может.. вместе умрём.
И тут девушка сказала то.. до чего не додумался бы и Толстой и Спиноза. Женщины в любви и милосердии — больше, чем Сократы: они словно пытаются мыслить крыльями. Припоминают, как мыслят крыльями.
Девушка говорит своему другу-непоседе и поэту: только не умирай в одиночестве. Это страшно, когда кто-то умирает в одиночестве.
Она права.. это страшнее чем сама смерть. Когда я умирал однажды.. я специально забрался в глубокий овраг, чтобы меня не нашли: лучше родные пускай думают, что я пропал, может уехал в другую страну.. чем думают, что я умер.
Я словно оказался на другой планете. В тёмном овраге, заросшем травой, камышами и тишиной. Надо мной были звёзды. Из оврага глубокого, они казались особенно яркими, и как-то особенно нежно ласкались к глазам и лицу, как бездомные пушистые дворняжки.
И что странно.. в момент моей самой болезненной тоски, по жизни и смуглому ангелу, в овраге, далеко от людей, ко мне прибежала настоящая дворняжка, такая же бесприютная и озябшая, как и я, и приласкалась ко мне.
Или это был ангел? Он то меня и спас тогда.. когда я покончил с собой.
Это так по-русски. Так похоже на любовь: скрываешься от мира и людей, в глубоком и жутком овраге, похожем на твою жизнь, скрываешься там от ангелов и бога, себя.. и вдруг — тебя там находит ангел. Правда.. с очаровательным пушистым хвостом.
Так вот, подруга нашего героя сказала удивительные слова, до которых никогда не додумался бы Толстой или Спиноза, но до которых легко может додуматься женщина.. если любит: знаешь ли ты, как умеет любить конченый человек?
Герой Дадзая молчал. А мои губы ответили, с грацией лунатика на карнизе: знаю..
Нормальным людям, в горе и в любви и в счастье, есть что терять, есть куда пятится душой — в жизнь, к друзьям, в путешествия и в надежду, в творчество или к родным.
А у конченых ничего уже нет. Ни бога, ни жизни, ни себя.. И если они любят — то даже носик любимого человека, для них значит больше, чем все боги, придуманные человечеством. Больше, чем вся роскошь искусства и чем тайна жизни на далёких звёздах.
Конченый человек может полюбить так.. как не полюбит Петрарка, Ромео и Пушкин вместе взятые.
Страшно то, что такой любви.. многие не верят. И это тоже похоже на суицид и убийство, одновременно.
Так что же случилось в жизни этой милой женщины, которая вроде бы не поэт, как наш герой-непоседа, но знает откуда-то эту тайну «любви конченых»? (тут вспоминается милая, милая, милая героиня Норвежского леса, Мураками, и её страшное признание: я.. конченая. И ангельский жест гг по отношению к ней — кто читал, тот знает. Одна мораль, словно чудовище, корчится от этого жеста, как чёрт в святой воде). У неё вроде всё хорошо в жизни: хорошая работа, хороший брак, муж заботливый, двое детей..
Так почему она сказала нашему герою: если захочешь умереть.. приходи. Может умрём вместе.
Знаете наверно, это инопланетное чувство во время чтения, когда душа соприкасается с такой неожиданной красотой чувства, чуточку неземной, что улыбка, сама приземляется на вашем лице, как лиловое блюдце с созвездия Августовской Травки.
И вы тогда невольно тянетесь пальцами к улыбке, чтобы коснуться её..
Так сделал и я, когда читал о том, как однажды вечером, наш непоседа пришёл к подруге, постучал к ней в окошко. Она выглянула..
Помолчали, уютно и грустно. Где-то в других странах, девушка бы сказала прелестную банальность: спросила бы о здоровье, или пошутила бы мило, по поводу босых ног непоседы, спросила бы что нужно.
А тут, как свидание лунатиков. И те самые слова: ты хочешь умереть? Сейчас спущусь..
И начинается японский дзен: она и он, словно два крыла-лунатика, едут на поезде бог знает куда: дорога цветов и жизни.
Они едут в далёкую гостиницу… о которой мечтала Марина Цветаева с Пастернаком, в переписке: попытка комнаты..
Чуть ли не больше всего в рассказе мне понравился мимолётно расцветший пейзаж рая, словно бы увиденный из окна мчащегося вагона жизни.
В гостинице, где они остановились, их обслуживала гейша, и ей женщина сказала: если ночью кто-то незримый придёт.. прогоните его. Это может быть ангел смерти. Просто иногда двое, желают покончить с собой.
И грустный голос гейши: иногда и.. трое.
Значит, и Гейша была бы не против умереть. Значит и в её жизни что-то не так.
Значит она.. живая, если хочет умереть? — сказал бы я, будь я персонажем поэмы Цветаевой.
Это так грустно.. когда люди всецело хотят жить, вопреки всему. Это даже ужасно, словно они смирились с тоталитаризмом жизни, морали и «человеческого».
Может эта гейша была — ангелом?
Понравилась игра, в которую играли они, втроём: зажигали шнур и передавали как горячую картошку из нашего детства и говорили по очереди самые бесполезные вещи в мире: разбитая лампочка и т.д.
А я задумался. Что.. не задумываясь, назвал бы я? — моё разбитое сердце, засохшая от зимних морозов веточка яблоневого дерева у меня за окном, бог (без смуглого ангела, он так же нелеп и бесполезен, как и эта веточка и осенний листок, пытающийся — напрягая все силы души и тоски — улететь в Африку вместе с ласточками — я так думал в детстве: я в детстве был поэтом… потом поэт во мне умер), надежда, засохшая, серая капля дождя на окне, похожая на гербарий дождинки между страниц моего вечно-удивлённого и печального окна, я… моё отражение в зеркале.
Понравился тонкий момент, как наш герой и правда словно становится ветром, хотя и сам не подозревает об этом, повторяя снова и снова слова своей подруги, наедине с собой: так ветер подхватывает горсточку цветов на ветке и несёт их бог знает куда… в сторону счастья.
А что женщина? Женщина в любви — бессознательно обнажается. Но не как мужчина. Ей тесно в самом теле, в словах, в корсете морали, ей хочется раздеться до крыльев и.. нежности.
И вот, девушка говорит, глядя на алые листья клёна: осенний клён похож на цветущую сакуру..
Вроде простая строка, но как в ней много всего.. словно сам клён тайно признался в любви.. к смуглому ангелу в Москве.
А точнее — к непоседе-поэту.
А я бы сказал… что моё сердце — это московская сирень на ветру. Слышишь меня, смуглый ангел? Когда увидишь сирень на улице, коснись её, и не важно, весной или осенью, летом, и вспомни обо мне: она всегда цветёт в твоих милых руках, как и сердце моё..
Она и он.. друг и подруга.. два лунатика нежных. Она — замужем и дети есть, он — одинок как ветер. И вот они далеко от всех, в далёкой гостинице.
Чья-то рука ложится ему на плечо. Словно лист осенний… Оборачивается, а у его плеча стоит она, совершенно голая, милая..
Наверно, на небесах знают, как это важно, когда человек в горе, с содранной кожей души, и вот-вот умрёт, просто прильнуть к нему всем своим существом, — душой, судьбой, телом, голосом, взглядом, теплом своих рук.
И слова поэта-непоседы, которые тоже не снились Толстому: пока ты жива.. я не умру.
Это не менее сильно и вечно, чем категорический императив Канта.
Ветер признался в любви..
Мне безумно понравилось, как тонко Дадзай ввёл в сюжет тему детства: наш поэт в кафе заказал молоко. Потом по-детски нежно что-то сказал своей подруге. Словно он с ней переродился: два взрослых человека уехали умирать, а вернулись — два невинных ребёнка.
А в конце рассказа.. нет, это больно, до слёз. Хоть рассказ и не заканчивается на минорной ноте. Просто это нота самой жизни. Мелодия ветра. Правда, смуглый ангел? Ведь минорная нота тем и ужасна, что порой не ясно, что хуже: жизнь без любимого, или смерть.
Я ведь не шутил. Ты выйдешь за меня замуж в следующей жизни? Говорю тебе это стоя с Дадзаем на коленях, на весь ЛЛ и при всех читающих эту странную рецензию, — в грядущем. И не страшно, если мы уже не будем людьми: ты будешь японской травкой, на славном острове Кюсю, а я — апрельским ласковым ветром..
62 понравилось
