Трое

Детство пахнет гудроном, резиной тяжелых автомобильных шин. Сладкой ватой, дезинфекцией, которую перед началом учебного года проводят во всех классных комнатах, в холодные дни – дымом печных труб, хлорированной водой муниципальных бассейнов, пропитавшейся потом спортивной формой, липнущей к разгоряченным телам учеников, возвращающихся с урока физкультуры колонной по два. Розовыми жвачками «Малабар», ирисками «Карамбар», нитями клея, прилипшего к пальцам, и размягчающей души елкой.У отрочества запахи иные: первая затяжка, мускусный дезодорант, гренок с маслом в чашке горячего шоколада, виски-кола, погребки, переделанные в танцзалы, желанное тело, одеколон La Manufacture Cologne Précieuse, гель для волос, яичный шампунь, помада, замоченные в тазу джинсы.

Еще есть лето, непременная составляющая любых воспоминаний. Лето бессмертно, оно существует вне времени. У него самый стойкий запах. Он пристает к одежде. Его ищешь всю жизнь. Сладчайшие фрукты, морской бриз, оладьи, черный кофе, масло для загара, бабушкина пудра Caron. У лета нет возраста, нет ни детства, ни юности, оно принадлежит всем возрастам. Лето – ангел.

Повсюду, где в моем детстве дышал целый мир, остались одни растрескавшиеся стены, захлопнутые ставни, проржавевшие таблички и тротуары, поросшие мхом.

Нина ходит по улицам Ла-Комели в надежде на встречу. Жиль Бернар не получает никакой почты, а его родителям приходят только скучные счета. Нина чувствует себя невезучим старателем, жаждущим найти самородок и вечно находящим пустую породу... среди пачек почтовой корреспонденции.

Одиль любила только Джо Дассена, да так сильно, что Пьер даже ревновал. После ухода жены он не стал выбрасывать пластинки на 33 оборота, хотя мог кому-нибудь их подарить, но ему была невыносима сама мысль о том, что другой человек будет слушать любимые песни Одиль. Когда через пять лет певец умер, Пьер подумал: «Они встретятся там, наверху. На этот раз я и правда ее потерял. Мне с ним не соперничать».

– Не знаю, как называют мужчину и женщину без детей.– Порчеными, наоборотчиками, одиночками, нерожавшими, бобылями, удачниками, эгоистами, стерильными, безрукими, лишенками, холодными, правильными, беспечными, веселыми бабниками, лихими бабами, рантье, вечными юнцами, вечными детьми, не оставляющими следа, унылыми дятлами, беспеленочниками, бесколясочниками, обреченными на одиночество после жизни, теми, «на чьи похороны и их кот не явится»...

Я тогда сделал потрясающее открытие. Оказывается, можно жить как в раю в плохой квартире на пятом этаже без лифта. Люди, а не вещи делают место обаятельным, радость нельзя купить, она возникает из воздуха, если его обитателям хорошо. Тем вечером мне дарили счастье наши надежды, наша молодость, родители, с их верой в нас, и дар судьбы, позволивший нам расти вместе в этой провинции, которая так усердно (кто-нибудь скажет, что слишком усердно) защищала нас.

Тридцать шесть лет верхом на велосипеде равняются ста сорока четырем временам года, ста девяноста тысячам километров, семи собачьим укусам, трем серьезным падениям и одному перелому плеча

Люди рассуждают о мировых конфликтах, тюрьмах, любовных историях, всякой глупой всячине, о мечтателях, стариках, проститутках, безработных, о производстве машин, но никто не дал свидетельских показаний о том, что чувствует провинциал, десантировавшийся в Париж. Все кажется огромным, ты теряешься, никто ни с кем не разговаривает, не видится, не здоровается. Взгляды обращены в гигантское нутро, в лабиринт одиночеств. Кажется, что к подметкам пассажиров метро пристала общая печаль.

Мари-Лор пошла варить кофе на всех, Ге открыла сумочку и сказала: «По традиции, у невесты обязательно должно быть что-то голубое, что-то новое, что-то старое и что-то одолженное в день свадьбы», – подарила ей кольцо с сапфиром и футляр с браслетом из белого золота, старинное кольцо с бриллиантами головокружительной красоты, а взаймы дала собственное обручальное кольцо.

Кто перестал быть другом, и не был им.

Звенит в левом ухе... В детстве Нина объясняла, что оно ближе к сердцу, значит, в этот момент кто-то хорошо о нас говорит.