Фабрика колыбельных песен

Как-то мы стояли на торговой улице Хазратгандж, перерисовывая рассыпающуюся галерею, и я предложила Джатину развестись. Он захлопнул блокнот, поволок меня в какую-то сумрачную чайную, и там, глядя в глаза, сказал, чтоб я не смела никогда произносить такое.
– Мы были предназначены друг другу с рождения, Гаятри, мне без разницы есть дети или нет. Ты со мной и мне этого достаточно, – в его карих глазах появились тонкие красные нити.
Холодный воздух ударился в мое горло. Мне было стыдно плакать в чайной, под взглядами всех этих людей в кофтах, залатанных на локтях.
– Хватит, Гаятри, наплевать на это все, давай жить, – сказал Джатин.

Женщине труднее смириться, чем мужчине. Идея материнства закладывается в голову в самом начале жизни. Я, как все девочки, играла в кукольную маму, кормила больных детей с ложечки на сборах общины. Быть матерью казалось естественным, а не быть чем-то разрушительным.

Джатин отвлекался на работу, он получил несколько повышений, так что сильно обогнал меня, потом перешел в другую компанию, хотя начинали мы в одном кабинете. Я медленно падала в бетонный колодец.

Я завидовала девушке из офиса, которая забеременела вне брака и была вынуждена переехать в Дубай, подальше от осуждения. Соседям, которые без конца ссорились за забором, а их сын слушал крики. Мошенникам и проституткам, пьяницам, чьи дети играют у канав, засыпанных мусором. Я не понимала, почему они все более достойны и как распределяется это право.

На старых улицах Лакхнау я смотрела на детишек в куцых футболках и заляпанных штанах, которых отправили побираться, едва они научились ходить. Я думала: вот, их матери не пьют витамины, не принимают аюрведические добавки, но эти дети вылупляются, как воробьи. Я спрашивала Джатина, можем ли мы взять такого ребенка.
Джатин ничего не отвечал. Он записал меня на операцию. Отравленное тело трижды отвергло эмбрионы.

Столько мучений, анализов, и все зря. Я сидела в нашем дворе, летучие корни баньяна покачивались и чуть слышно скрипели. Я думала: «Зачем все это? Для чего я живу?».

Так совпало, что мы оба изучали архитектуру, вместе начинали работать в компании, которая строит комплексы в Готми-Нагар для растущего как на дрожжах среднего класса. Старый Лакхнау, город навабов, умирал, новый город пил его соки. Мы с Джатином с увлечением создавали этот современный мегаполис, который отступал, брезгливо отворачиваясь от нищеты и ветоши старого Лакхнау.
Мы играли в преступников – воровали на погибающих улицах элементы декора, чтоб отдать их новым кондоминиумам и торговым центрам. Мы украли башенки вокзала для частного дома, у Бары имамбары1 похитили лепнину для декорации подъездов элитного комплекса. Мы тайно унесли в своих блокнотах орнаменты, арки и витражи до того, как они раскололись на тысячу частиц цветного стекла и штукатурки. Элементы, инкрустированные в бетон, выполненные из современных материалов – металла и пластика, уже не казались краденными. Заказчикам нравились наши изящные проекты, и мы любили свою работу, делали ее с сердцем.

Только ленивый не привел сравнения с судом Соломона и старой индуистской легендой, в которой две женщины стирали белье, а детей положили на берегу. Ребенок у одной упал в реку и утонул. Тогда она захотела отнять ребенка соседки. Начался спор, женщины пошли к мудрецу. Тот начертил веткой линию на земле, и велел женщинам встать друг против друга, а ребенка положил на линию, приказал: «Тяните. Ребенок принадлежит той, кто вырвет его из рук другой». Они потянули, младенец заплакал от боли. Одна из женщин отпустила ножки, другая торжествовала: «Он мой». Тогда мудрец сказала, что только мать имеет нежное сердце к своему ребенку и передал младенца первой женщине.