Цитаты из книги Борьба с демоном. Гёльдерин. Клейст. Ницше

Погасли светила его жизни, Шиллер и Диотима, — и во тьме одиночества раздается «соловьиная песнь», и не смолкнет она, пока жива немецкая речь...

Не пенилась и не рвалась бы ввысь Волна души и стала б чистым духом,

Когда б немой, седой утес судьбы Не стал ей на пути. - (Гёльдерлин).

Все, что исходит от людей, обида и скорбь не имеет власти над человеком в Гёльдерлине. Но судьбу, ниспосланную богами, его гений торжественно заключает в песенную грудь.

В тот миг, когда «вся душа уязвлена», в унижении, развивает он свою высшую силу, «мужество поэта», гордо отбрасывающее оружие самозащиты и бесстрашно переступающее порог судьбы:

«Разве тебе не сродни все живущее?

Разве Парка не кормит тебя услужливо?

Так смело иди безоружный

Прямо сквозь жизнь, не зная страха!

Все, что свершится, да будет к добру тебе».

«Свобода — для того, кому понятно это слово, — глубокое слово. Я так внутренне унижен, так неслыханно оскорблен, лишен надежд, цели, лишен даже чести, и все же есть во мне сила несокрушимая, которая, пробуждаясь, всякий раз сладким трепетом пронизывает мое тело». - (Гёльдерлин).

...никогда он, беззащитный, не спорит с судьбой, вечно он склоняется перед ее силой, заранее признает себя побежденным жизнью — «the world is too brutal for me» [Мир слишком груб для меня .]

Слабейших вырывает всех судьба. - (Гёльдерлин).

«Гёте обратился к науке и в великолепии своего квиетизма требовал только умеренного и бездейственного, в то время как во мне пылали все факелы воображения». - (Гёльдерлин).

Его существо требовало парения между высшей и низшей стихией: ни в мире абстракций, ни в реальной жизни не мог найти покоя его созидающий дух.

...и то, что Гёте сказал однажды о Байроне, в тысячу раз больше относится к Гёльдерлину: «Он велик лишь тогда, когда творит. Когда он рассуждает, он сущий младенец».

Мысли Гёльдерлина — метеоры, небесные камни, а не осколки горных пород, обтесанные на земной каменоломне; из них нельзя сложить неподвижную стену (всякая система — стена). Они покоятся в нем так же свободно, как слетают с небес, ему не нужно формовать и шлифовать их...

Вдохновение -- это пламя, упавшее с небес, воспламенение от молнии. И вот Гёльдерлин рисует божественное состояние горения, сгорания земной памяти в огне экстаза: "Здесь богом ощущает он Себя в своей стихии, и восторг его — Божественный напев".

Он еще не знает, что его жизненная неприспособленность неисцелима, пока еще называет случайностью то, за чем скрывается демон, внутренняя необходимость и предназначение, он еще верит, что «свобода», что «поэзия» может привязать его к миру.

То, что Стендаль сказал однажды о своем двойнике Анри Брюларе: «Се qui ne fait qu’effleurer les autres me blesse jusqu’au sang», относится и к Гёльдерлину, как и ко всем чувствительным натурам.

[ПРИМЕЧ. «То, что едва задевает других, ранит меня до крови» (фр.).]

«Его дух не может опуститься до мелочного труда... или, вернее, его душа слишком угнетается им». - (Шарлотта фон Кальб — матери Гёльдерлина).

Гёльдерлин не может жить в оковах должности, профессии, в определенном кругу; всякое иное существование, кроме поэтического, для него невозможно.

Порой, как благородное зерно, Спит сердце смертного в скорлупке тесной, Пока наступит срок. - (Гёльдерлин).

...поэт утренней зари, он умолкает в сумерках. И так он постепенно несется по темному течению, нетленный труп собственного «я», он остается поэтом до последнего часа своей жизни, но он не в силах высказать себя, – Гёльдерлин с надломленными крыльями, Скарданелли, трагический призрак.

Никогда Гёльдерлин не пытается распространить свою тоску за пределы своего «я», как это делали Леопарди, Шопенгауэр и Байрон, обратившие ее в мировую скорбь («ненависть к человечеству ненавистна мне»), никогда не решается он в своем благоговении признать бессмысленной и отвергнуть какую-нибудь часть святой вселенной: только себя он чувствует чуждым реальной практической жизни.