Тридцатилетняя женщина

Она, раба и владычица, хотела повиноваться, ибо могла повелевать.

Муж вызывал у неё жалость, близкую к презрению, а это со временем убивает все чувства.

Но рассудок всегда мелок в сравнении с чувством; он по природе своей ограничен, как и вообще всё позитивное, чувство же бесконечно. Рассуждать там, где надо чувствовать, — свойство бескрылой души.

Не гонись за изысканными безделушками, они хороши только под стеклом; они так хрупки, так дороги, что их приходится беречь.

Эмансипировать женщину - значит развратить ее

- Вы хотите, чтобы деревья давали листву без соков, которые её питают? Душу тоже питают жизненные соки! Мой источник жизни иссяк.

- Вам дурно?

• Ведь каждый прожитый день для меня — милость, — ответил старик.

Когда маневры закончились, офицер поскакал во весь опор и остановился перед императором в ожидании приказов... Поза его очень походила на ту, какую Жерар придал генералу Раппу на картине “Сражение под Аустерлицем”.

Она же на миг вся ушла в созерцание императора, спокойствие которого выражало нерушимую уверенность в собственном могуществе.

- Ну, конечно, бог ты мой! При Ваграме под пулями, под Москвой среди трупов он-то всегда невозмутим.

“Да здравствует император!” В этом было что-то сверхъестественное, то было какое-то наваждение, подобие божественного могущества, или, вернее, мимолётный символ этого мимолетного царствования.

Император был замечен всеми и сразу на всех концах площади... Возгласы “Да здравствует император!” потрясли воодушевлённую толпу.

И вдруг показался довольно тучный невысокий человек (...) в неизменной своей треугольной шляпе, обладавшей такою же притягательной силой, как и он сам.

Старая гвардия в последний раз собиралась показать искусство маневров, великолепие и точность которых иной раз изумляли даже самого исполина, готовившегося в те дни к поединку с Европой.

На этот раз дело шло о самой Французской империи, о том, быть ей или не быть. Мысль эта, казалось, волновала и штатских и военных, волновала всю толпу, в молчании теснившуюся на клочке земли, над которым реяли наполеоновские знамёна и его гений.

Если ты хочешь стать замечательным человеком, ты должен делать из твоего слова вторую религию и держаться за него, как за свою честь.

Рай и ад — это две великих поэмы, они выражают два начала, вокруг которых «вращается наше существование: радость и страдание. Не есть ли, не будет ли рай вечным образом бесконечности наших чувств, в котором меняются лишь частности, ибо само счастье едино; и не символизирует ли собою ад бесконечные пытки, терзания наши, из которых мы можем создать поэтическое произведение, ибо все они различны?»

«...скрытность — единственное пристанище для душ чистых и страждущих.»