Hunger

Боже правый, но ведь это же безумие!

И вообще будущее мне не страшно, на мою долю хватит.

Я был растроган собственными словами, они прозвучали так безутешно в вечерних сумерках, и я заплакал…

"Так велят мне Бог и закон, так велит мне совет мудрых мужей, так велит мне моя совесть..."

"Кубоа", - такого слова нет в языке, я сам его выдумал. Как и всякое слово, оно состоит из букв, видит бог. Да, брат, ты создал слово..."Кубоа"...оно имеет огромное значение для грамматики.

Мы проехали мимо постового, и я обратил внимание, что у него бляха с номером 69. Это число поражает меня до глубины души, вонзается мне в мозг, как заноза. 69, именно 69, уж я не забуду!

Только звери со всем своим диким своеобразием, злобные и свирепые, могут быть интересны. Когда они бесшумно крадутся в ночной тьме, через грозную чашу леса, и слышатся птичьи крики, и шумит ветер, и пахнет кровью, и рев, и грохот, - одним словом, когда зверей охватывает дух дикой природы...

Но вот он останавливается и смотрит на кулек. А кулек так соблазнительно белеет на мостовой, должно быть, там кругленькая сумма, а? Кругленькая сумма серебром? И он поднимает кулек. Гм! Там что-то легкое, очень легкое. Может быть, драгоценное перо для шляпы... Своими большими руками он осторожно открывает кулек и заглядывает внутрь. А я хохочу, хохочу как сумасшедший и хлопаю себя по колену. Ни единого звука не вырывается у меня; мой смех безмолвен, он подобен затаенному рыданию...

Но удивительная пышность подъезда мнгновенно запечатлелась в моей памяти, каждая мелочь, все украшения стояли перед моим внутренним взором, пока я бежал вверх по лестнице. Во втором этаже я резко позвонил. Почему я остановился именно во втором этаже? И почему схватился за самый дальний от лестницы звонок?

С течением времени все более сильное опустошение, душевное и телесное, завладело мною, с каждым днем я все чаще поступался своей честностью. Я лгал без зазрения совести, не уплатил бедной женщине за квартиру, мне даже пришла в голову преподлая мысль украсть чужое одеяло - и никакого раскаяния, ни малейшего стыда.

Осень уже пришла и начинала сковывать все сном, мухи и насекомые ощутили на себе ее дыхание, в листве деревьев и на земле слышен шорох - это не хочет покориться жизнь, она беспокойна, шумна, неугомонна, она не задит сил в своей борьбе против умирания.

Эта комната вовсе не для меня; здесь такие простенькие зеленые занавески на окнах, а в стены вбито так мало гвоздей и некуда вешать одежду.