Эликсиры сатаны

Я метался на своем жестком ложе и взывал к святым, но не о том, чтобы они меня спасли от соблазнительного призрака, витавшего передо мной, и не о том, чтобы душе моей избегнуть вечного проклятия,-нет! А о том, чтобы они дали мне эту женщину, разрешили меня от обета, предоставили свободу для греховного отступничества!

Шутовство — это щит от безумия.

"Сын мой, неверие – это худшее из суеверий"

Говорят, она была отменной красавицей, олицетворением женственной прелести, воплощением грации, как об этом свидетельствует и превосходной работы портрет, который вы могли видеть в галерее. Ее появление оживило прозябавший в беспросветной скуке двор, а лучезарная красота ее затмила всех,не исключая герцогини и ее сестры.

"Ты был добр и благочестив, Франциск?"-- спрашивала она голосом, звучный тембр которого, умеряемый любовью, мягко и нежно доходил до меня.
"Ты благочестив и добр?" Ах, что мне было отвечать ей? Я нагромождал преступление за преступлением, за нарушением обета последовало убийство! Терзаемый скорбью и раскаянием, я в полном изнеможении упал на колени, слезы брызнули у меня из глаз.

– Ах, дорогой господин Леонард, – возразил лекарь, – мало ли какие бывают у нас странные побуждения, но с ними нетрудно справиться, если сердце чисто.
– А кто из людей может этим похвастаться?

Глупость здесь на земле является воистину властной царицей умов.

Однако все события в нашей суетной, быстротекущей жизни, какими бы чудовищными ни казались они на первый взгляд, в скором времени меркнут и теряют свою остроту.

Лишь за гробом обретается величайшее блаженство любви и открываются ее сокровенные тайны.

Как в архитектуре храмов Италии проступают античные формы, так мистический сумрак христианства пронизывается там могучим лучом, долетевшим к нам из радостных, животворных времен античности и осиявшим веру нашу тем пречудным блеском, который некогда озарял героев и богов.

Молись же, молись за меня, о святая заступница, в тот смутный мой, свыше определенный час, дабы силы преисподней, коим я столь часто поддавался, не побороли меня и не ввергли в пучину вечной погибели!

Блаженство -- и страдание, радость -- и дрожь омерзения, восторг -- и ужас бушевали у меня в душе, когда я трудился над своим жизнеописанием...

-- Аврелия! Скажи, ты презираешь грешника, который, подобно духу зла, ворвался в твою жизнь?.. Ах, глубоко раскаялся он, но ведомо ему, что никакое покаяние не в силах уменьшить меру его грехов...

"О Боже!.. о святые заступники! Не дайте мне обезуметь, только бы не обезуметь!.. спасите меня, спасите от этой адской муки... не допустите меня обезуметь... ибо я совершу тогда самое ужасное на свете и навлеку на себя вечное проклятие!"

Так я молился в душе, чувствуя, как надо мной все больше и больше власти забирает сатана.