Змеелов

... любое закопанное горе пробивается сквозь сухую корку безразличия и даёт ядовитые всходы.

Вечерело в Гадючьем яре быстро. Дневное светило не засиживалось на перине из пышных древесных крон, оно ныряло в воду и тухло, как лучина. Зато темнота переливалась всеми оттенками зелени. Наперво, она осторожно трогала избяные крыши мшистыми лапами; осмелев, заглядывала в окна малахитами очей; и, наконец, умывала остров изумрудами росы.

Лихо незряче, зато слух у него – обзавидуешься!

Сколько раз бывало так, что человек стар и мнит себя умнее прочих, а на деле заместо ума одни морщины нажил?

-Найти б такое зелье, чтоб в голову к другому залезть, – безнадёжно усмехнулся Василёк.

– Если б и нашлось, – ответил вдруг колдун, – с бабами от него никакого толку не было б. Сам Щур ноги в их головах переломает!

– И заречётся впредь лезть!  – с чувством добавил Василь.

Ирга сощурилась на низко висящее дневное светило. Оно то натягивало на своё округлое тело облака, то снова раскрывалось – жарко. И казалось, что солнце одобрительно подмигивает колдовке, наказавшей, наконец, обидчиков

А поскольку бури хотелось избежать, Первак решил поступить так, как поступает любой умный мужик – посовещаться с женою.

Тлеющие угли, оставшись без присмотра, захлебнулись мраком и потухли, а темнота обступила Иргу и Змеелова со всех сторон. И много же цветов обнаружилось во мраке! Синий, зелёный, золотой, багряный… Изнутри Лихобор не походил на чёрное мохнатое пятно. Лихобор жил и дышал, переливался, шептал, гудел и звенел. Звуки, запахи и цвета обрушились на колдовку все разом, словно только теперь она по-настоящему вошла в лес.

Нет на свете такой беды, которую горячая банька не вытопила бы....

... разве небесные пряхи открывают судьбу тому, кого обвивает их тонкая нить?

Многие невзгоды оставили следы на лице и теле колдуна. Шрамы и ноющие в непогоду кости, некода сломанные, ожоги и слепота, хромота, ставшая со временем почти незаметной, но и не пропавшая. Он все также был худ и ел за четверых, особливо когда готовила Ирга, но калекой назвать его язык не повернулся бы ни у кого. Ибо ел Змеелов за четверых, но работал за десятерых; был седым, да умным; хромым, да быстрым; слепым... но наконец-то прозревшим.

—Она не остановится! Раз убив, продолжит! Потому что...
—Потому что Асса не смогла остановиться? — перебила его Хозяйка. — Всех по ней судишь?
— Да! <

Она извивалась и брыкалась, силилась кричать, но куда там! Нашли тряпицу, измаранную кровью, сунули в самую глотку... Людям не должно творить такое, что творили они. Каждому хотелось отщипнуть кусок лакомства, у каждого чесались кулаки поучить строптивую дрянь, каждый хотел насладиться безволием жертвы.

Ни один из четверых так и не понял, что колдовка не переступила порога бани.

Нет на свете такого дурня, что поверил бы, будто девка сама напрашивается на беду! Кто прошел бы с нею, куда прикажет, кто даже не спросил бы, откуда такая храбрость.

Змеелов, с первого дня строивший из себя злодея, равнодушного к чужим горестям, примчался по первому зову. Растрепанный, босоногий, без рубахи, он вдруг показался родным и уютным.

Безумная, она смотрелась куда страшнее искореженного Тенью трупа, а от смеха и вовсе стало не по себе даже тем, кто уверенно заявлял, мол, Костыль спьяну шею сломал, и вся недолга.

— Меня твоя сестра стряпней своей не отравила. Что мне яд?

"... - Дело вот в чем: есть на свете Людье и есть Безлюдье. Они живут отдельно друг от друга, как земля и вода.
- Земля и вода на берегу встречаются.
- Вот-вот, Людье с Безлюдьем тоже, случается, сталкиваются. И тогда из-за границы может вырваться чудище... "

Вечерело в Гадючьем яре быстро. Дневное светило не засиживалось на перине из пышных древесных крон, оно ныряло в воду и тухло, как лучина. Зато темнота переливалась всеми оттенками зелени. Наперво, она осторожно трогала избяные крыши мшистыми лапами; осмелев, заглядывала в окна малахитами очей; и, наконец, умывала остров изумрудами росы

-То не крот был, а какая-то тварь нечистая!
– Да ты сама тварь нечистая – колдовка! Тебе-то кого бояться?!
– Сам ты тварь! – возмущённо выдохнула девка.