Цыганкино кольцо, красная смальта

Ночью мы прижимались к бабушке, боясь в темноте ослепнуть, и прислушивались к ее дыханию, потея
от страха и жары, и раскрыться было страшно — схватят черные руки.

Грудь ее была завешена разноцветными бусами — одни крупнее и ярче других. До самого впалого живота
ниспадала стеклянная елочная гирлянда. Так убирались только колчанки — старухи из села Колчаны, заселенного когда-то крещеными татарами.

Я убежала в Дом. Там, в кромешной тьме, на полатях спала мама. Я слышала ее милое дыхание, нагнулась и ощутила тепло, исходящее от кожи. Рядом, подкатившись маме под бок, спала Марина, и по ее дыханию я поняла, что рот у нее открыт, а нос заложен.
И в первый раз ревность ударила мне в сердце, и предощущение всех утрат заставило меня сесть на пол и реветь, засовывая пальцы в рот, чтобы мой плач не нарушил ровного дыхания спящих.

Ветер трепал на березах тонкую зашелушившуюся кожицу, которая легко сдирается, и в воздухе стояло плескание тончайших крыльев.

Мамино лицо светилось от не успевшего впитаться крема, и зеркало в ее руках тоже светилось, отражая солнце в окне.

Мама приезжала и привозила подарки — всё мне и Марине одинаковое, новое, с чужим запахом Москвы и магазинов.

— А вот, — сказал дядя Ваня, — от умных людей слышал я, что есть в Библии книга «Окалелипсы». Страшное
там написано, кто читал — поседел.
— Что же? — спросила бабушка.
После молчания голоса их стали глуше, ниже.
— А вот что перед концом света родители и дети друг друга знавать не будут, сестры и братья знаться перестанут, звезды опанут и саранча все пожрет.

Дома давно уже не видно, и не видно сосняка, скрывшего Дом, и не видно Курпинского Леса, скрывшего сосняк. Вот не видно и Малинника, скрывшего Лес. Уползают от меня поля, отшатываются деревья, на гновение
мелькнул один из холмов Лога, и что-то нехорошее случилось с моим сердцем — тоска сжала его.

Так хотелось благодарить кого-то, и, не знающие молитв, мы пели песню «Широка страна моя родная...»,
а пастух гнал уже стадо по одной из дорог и что-то кричал, беззвучно хлопая кнутом, но не слышали мы и не знали — что.

«Эти яблочки колдовские. Кто съест — станет царицей. А царица — это самая красивая во всем, во всем... на всей земле самая». И мы ели, ели яблочки и с холма кидали огрызки.

Мы с Мариной ложились на вершине холма и, закрыв лица руками, катились вниз. Перед глазами красная мгла сменяла зеленую. Что-то кололо, хлестало, ласкало, липло — и оставалось выше. Казалось, что катишься быстро, долго и останавливаешься вдруг не внизу, а на каком-то бугре, всегда лицом вниз. Переворачиваешься на спину, думая, что покатишься дальше, и удивленно понимаешь, что лежишь на ровной земле, у самого одножия холма, а небо поворачивается над тобой и никак не может повернуться.