Нет, жить, конечно, имеет смысл. Другое дело, что мы не всегда умеем.

Миленькая секретарша привстала, ослепительно улыбнулась. Мелькнуло в голове: «Красивая женщина, черт возьми». Впрочем, эта мысль у него мелькала, кажется, каждое утро.

Эх, Ваня, Ваня… Не зря мы с дипломами-то прыгали? А? Как думаешь? Или — все нормально? Может, у меня уж тихая шизофрения началась? У тебя бывает так или нет? Честно только.

Захотелось вот написать тебе. Увидел сейчас во сне деревню нашу и затосковал. Сижу вот и пишу ночью, как Бальзак.

Алёша воевал, был ранен, поправился, довоевал и всю жизнь потом вспоминал войну. Ни одного потом кинофильма про войну не смотрел – тошно. И удивительно на людей – сидят смотрят!

Вот вы там хотите, чтоб все люди жили одинаково… Да два полена и то сгорают не одинаково, а вы хотите, чтоб люди прожили одинаково!

У нас на квартире жил один ученный – такой умница, такой башковитый, добрый тоже такой, а ширинку вечно забывал застегнуть

Он любит… Когда любят, то стыдятся. А этот трезвонит ходит по всей деревне… Какая же дура пойдет за него! Он же несурьезный парень.

"Здравствуйте, дорогие мои!
Стою на берегу моря! Если смотреть прямо – будет Турция. Справа и слева от меня – голые счастливые люди".

Странный они народ, продавщицы: продаст обыкновенный килограмм пшена, а с таким видом, точно вернула забытый долг.

- Деревня, видите ли!.. Да там один воздух чего стоит! Утром окно
откроешь - как, скажи, обмоет тебя всего. Хоть пей его - до того свежий да
запашистый, травами разными пахнет, цветами разными...

– Вот так вот живешь, работаешь… а радости – нет. Радость – на нуле. – Конструктор чего-то вдруг взгрустнул. – Настоящей творческой работы мало. Так – мелочишка суффиксов и флексий… устаю. Все время в напряжении, все время нервы как струны натянуты, и я боюсь, что когда-нибудь они лопнут.
– Железная дорога! – понимающе сказал Иван. – Тут так-то просто проедешь, и то голова кругом, а вам все время думать надо.

Деньги – это бяка

Теперь я скажу - что бог - есть. Имя ему - Жизнь. В этого бога я верую. Это суровый, могучий Бог, Он предлагает добро и зло вместе - это, собственно, и есть рай.

Благоразумие – вещь не из рыцарского сундука, зато безопасно.

За халяву-то можно и по морде получить

Глеб же Капустин по-прежнему неизменно удивлял. Изумлял. Восхищал даже. Хоть любви, положим, тут не было. Нет, любви не было. Глеб жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил еще.

Вот, жалеют: Есенин мало прожил. Ровно – с песню. Будь она, эта песня, длинней, она не была бы такой щемящей. Длинных песен не бывает.

Стал смотреть вниз. Горы облаков внизу. Чудик почему-то не мог
определенно сказать: красиво это или нет? А кругом говорили, что "ах, какая
красота!". Он только ощутил вдруг глупейшее желание - упасть в них, в
облака, как в вату.

Вот так живешь – сорок пять лет уже, – все думаешь: ничего, когда-нибудь буду жить хорошо, легко. А время идет… И так и подойдешь к той ямке, в которую надо ложиться, – а всю жизнь чего-то ждал. Спрашивается, какого дьявола надо было ждать, а не делать такие радости, какие можно делать? Вот же: есть деньги, лежат необыкновенные сапожки – возьми, сделай радость человеку! Может, и не будет больше такой возможности.