Компромисс

Есть в моих добродетелях интересное свойство. Они расцветают и становятся заметными лишь на фоне какого-нибудь безобразия. Вот меня и любят покинутые дамы.

...Появляется главный холуй, бескорыстный и вдохновенный. Холуй этот до того обожает начальство, что путает его с родиной, эпохой, мирозданием…

Встречаются две мамаши: "Как же ты дочку-то отпустила?" - "А чего беспокоиться? Она с девяти лет под надзором милиции..."

« Проводник разбудил нас за десять минут до остановки.
— Спите, а мы Ыхью проехали, — недовольно выговорил он.
Жбанков неподвижно и долго смотрел в пространство. Затем сказал:
— Когда проводники собираются вместе, один другому, наверное, говорит: «Все могу простить человеку. Но ежели кто спит, а мы Ыхью проезжаем — век тому не забуду.... »

мы выпили и закурили. алкоголь действовал неэффективно. ведь напиться как следует - это тоже искусство...

Бушу протянули стакан ликера. Буш охотно выпил и сказал:

• Мне нельзя. Я на задании.

- Откуда у вас этот шрам? Не скромничайте, пожалуйста...

• Это не шрам, - воскликнул Алиханов, - это фурункул. Я расчесал... Извините меня...

　　— Много у тебя было женщин?

　　— Тридцать шесть и четыре под вопросом.

　　— Что значит — под вопросом?

　　Оська потупился: — Всякого рода отклонения.

- Хрусталь у меня есть, - похвастал Левин.

• Где?
• В ломбарде.

— Серж, объясни мне, почему евреев ненавидят? Допустим, они Христа распяли. Это, конечно, зря. Но ведь сколько лет прошло… И потом, смотри. Евреи, евреи… Вагин — русский, Толстиков — русский. А они бы Христа не то что распяли. Они бы его живым съели… Вот бы куда антисемитизм направить. На Толстикова с Вагиным. Я против таких, как они, страшный антисемитизм испытываю.

Я ненавижу похороны за ощущение красивой убедительной скорби. За слезы чужих, посторонних людей. За подавляемое чувство радости: «Умер не ты, а другой». За тайное беспокойство относительно предстоящей выпивки. За неумеренные комплименты в адрес покойного. (Мне всегда хотелось крикнуть: «Ему наплевать. Будьте снисходительнее к живым. То есть ко мне, например».)

Тут я вспомнил разговор с одним французом. Речь зала о гомосексализме.

• У нас за это судят! - похвастал я.
• А за геморрой у вас не судят? - проворчал француз.

Какой-то здоровый цинизм, помогающий избегать громких слова...

— Ну, что ж, — сказал полковник, — мне все ясно. Боюсь, что вы на этом проиграете.
— Да неужели у КГБ можно выиграть?! — расхохотался Буш.

- Значит, вы одобряете культ личности? - тихо спросила Агапова.

• Культ, культ... Культ есть и будет... Личность нужна, понимаете, личность!

Вижу - прореха на месте. Если можно так выразиться... Если у позора существует законное место...

Вообще я заметил, что человеческое обаяние истребить довольно трудно. Куда труднее, чем разум, принципы или убеждения. Иногда десятилетия партийной работы оказываются бессильны. Честь, бывает, полностью утрачена, но обаяние сохранилось. Я даже знавал, представьте себе, обаятельного начальника тюрьмы в Мордовии…

- Вы филолог? - спросила Агапова.

• Точнее - лингвист. Я занимаюсь проблемой фонематичности русского "Щ"...
• Есть такая проблема?
• Одна из наиболее животрепещущих...

Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался.