Надеюсь, ты это не прочтешь

— Это... другое, — наконец говорю я. — Она сильнее расстроилась.

— Но ты тоже расстроилась.

— Да, но ей на это плевать, а мне нет. Я просто... — У меня перехватывает дыхание. Вытряхиваю конфетти в пластиковый мешок и смотрю, как яркие цвета переливаются, опускаясь на дно. — Я просто не выношу, когда ­кто-то сердится на меня. Других это может совсем не волновать, а я не могу больше ни на чем сконцентрироваться... Просто не могу об этом забыть и спокойно жить дальше. Это давит на меня, понимаешь? Я все время чувствую вину. И не успокоюсь, пока ее не заглажу.

А еще я испугался.
— Испугался? — Остатки злости развеиваются, как дым на ветру. Это почти смешно; никто не бесит меня так, как Джулиус, но я не могу на него долго злиться. — Чего?
— Проиграть, — шепчет он.
Я таращусь на него.
— Ты должна понять… Если бы ты знала, как ты на меня действуешь, как часто я думаю о тебе и что готов ради тебя сделать… ты не оставила бы мне ни малейшего шанса в нашем противостоянии. Ты бы всего меня лишила, — выпаливает он, будто слова обжигают его изнутри и он должен избавиться от них, пока боль не стала невыносимой. — Забрала бы не только победу в дебатах, баллы на контрольной, кубок или место в состязании, но и мое сердце. Мою гордость. Ты лишила бы меня покоя. И все было бы кончено. Ты бы меня уничтожила.
Я все еще таращусь на него. Боюсь моргнуть или вздохнуть, боюсь, что все это окажется моей горячечной фантазией или безумным сном. Не может быть, чтобы он говорил это мне. Чтобы он говорил это обо мне.
— Между нами ничего не было, — хрипло продолжает он, — но я уже не могу сосредоточиться, когда ты рядом. Мой брат отчасти прав: ты меня отвлекаешь, но все гораздо серьезнее. Все, что раньше меня интересовало, потеряло всякий смысл, я больше не могу притворяться, что это не так. Не могу уснуть. Вспоминаю каждый твой взгляд, перечитываю твои письма, пока не выучу их наизусть. И это все ты виновата. — В его голосе слышится горечь и сожаление, теперь он правда как будто меня обвиняет.
У меня подкашиваются ноги. Слишком много информации. Я сползаю по стене и опускаюсь на пол.
— Сначала ты отправила эти ужасные письма, — продолжает он и опускается рядом, но садится на колени. И все равно он слишком близко. Уверена, он слышит, как бьется мое сердце. — Потом поцеловала меня, потом пнула, потом заполонила мои мысли. Всем своим видом показывала, что ненавидишь меня, — я ни капли в этом не сомневался. Что я — последний человек в мире, которого ты готова видеть своим парнем. Но я все высматривал признаки, думал, вдруг это не так. Вдруг это возможно? Потому что я готов потерять все, — говорит он, и его глаза становятся чернее окружающей тьмы, чернее неба снаружи, — лишь бы не потерять тебя.
Я поражена.
Это не фантазия — теперь я в этом уверена. Мое воображение на такое не способно.
— Конечно, если ты… если не хочешь, — произносит он в тишине и отворачивается, — я смирюсь. Не стану больше даже об этом упоминать. Я знаю, я не… я себя знаю. Я могу бесить. Могу быть эгоистичным и жестоким. В отличие от своего брата, я не идеален и постоянно разочаровываю родителей. И если ты не выберешь меня, ничего страшного — я на это и не рассчитываю, правда. И не стану тебя винить…
— Я выбираю тебя.
Кажется, он меня не слышит. Продолжает говорить, точнее, бормотать что-то бессвязное. Слова льются как дождевая вода.
— Я не умею говорить красиво и иногда дразню тебя просто потому, что хочу, чтобы ты на меня посмотрела, и… Погоди. — Он замолкает и, кажется, перестает дышать. — Что… что ты только что сказала? Повтори.
— Я выбираю тебя, — тихо повторяю я, радуясь, что в темноте не видно моих пылающих щек. И что можно опереться о стенку. — Я бы выбрала тебя из всех, Джулиус Гун.
— Правда?
— Правда.

Джорджина выбежала прямо из душа. В волосах у нее пена.
Рэй прищуривается:
— А что такого? Ты просто завидуешь моей прекрасной сияющей коже.
— Ничего подобного, — возражает Джонатан. — Моя кожа сама по себе сияет…
— Ну и что…
Голос Рэя тонет в шуме дождя. Через несколько секунд с потолка начинает течь вода, и на полу образуется лужа.
— Видите? — взвизгивает Рэй и отскакивает назад. — Везде вода!
— Идеально! То, что надо. — Джорджина подходит, встает в том месте под потолком, откуда льется поток, и подставляет под него намыленную голову. — Нельзя же упускать такую возможность.

— Хотел узнать, как ваши дела. Удалось подружиться? Нравится проводить время вместе?
— Да, мы прекрасно проводим время, — отвечает Джулиус.
Я удивленно поворачиваюсь к нему, а он почти незаметно склоняет голову набок и прищуривается.
— Да, все отлично, — подыгрываю я. Если нам удастся убедить директора Миллера, что его план сработал, все наконец забудут историю с письмами, и мы с Джулиусом спокойно разойдемся и будем жить каждый своей жизнью. — Мы очень подружились. Фактически мы теперь лучшие друзья.
— Да, лучшие, — кивает Джулиус. — Даже вне школы общаемся. И когда у меня случается что-то хорошее или что-то плохое, я сразу думаю о Сэйди… и хочу с ней поделиться. Мы читаем мысли друг дру…
— И помогаем друг другу решать задачки по математике, — прерываю его я. — Он помогает мне с уроками.
— Сэйди права. Я все время ей помогаю.
Я неестественно громко смеюсь.
— Хотя я, конечно, тоже ему помогаю, я ведь намного лучше знаю школьную программу…
— Но ее помощь нужна мне лишь потому, что я слишком занят решением задач из более продвинутого курса. — Джулиус так лучезарно улыбается, что мне слепит глаза. Кажется, у него тик начался от этой фальшивой улыбки. — Поскольку я считаю, что зубрежка не является эффективным методом обучения, хотя признаю, что эта стратегия может быть полезна тем, кто понимает предмет на примитивнейшем уровне…
— …именно из-за такого подхода некоторые теряют три балла на важной контрольной, а потом жалуются, что тема была сформулирована «туманно», хотя она была сформулирована ясно и точно, — жизнерадостно продолжаю я, а под столом сжимаю кулаки.
Директор Миллер хмурится.
— В общем, я хочу сказать, что Джулиус — просто душка, — поспешно добавляю я.
— А Сэйди — свет моей жизни, — подхватывает Джулиус и усмехается, но его тон кажется мне каким-то странным. Как будто он говорит искренне. Впрочем, нет, это невозможно. — Она солнце на моем небосклоне и мой главный источник радости, причина, почему я просыпаюсь по утрам и с радостью иду на занятия… Ни дня не проходит, чтобы я не благодарил мироздание за то, что она есть, что я прохожу мимо нее в коридорах, слышу ее смех и могу с ней поговорить.
Я опасаюсь, не перегнул ли он палку, но, кажется, директор Миллер ему верит. Он вроде бы даже тронут.
— Как замечательно, — восхищается директор, и я едва не закатываю глаза, но вовремя спохватываюсь. — Правда, ребята, должен признать, я сначала не верил, что вы сможете подружиться, ведь эти письма… очень уж много в них было эмоций. Но я всегда знал, что я хороший директор. Видимо, я действительно умею улаживать конфликты.
У меня отвисает челюсть. Как можно было прийти к такому выводу? Невероятно.

— Почему всегда я? — Слова путаются, я с трудом ворочаю языком. С растущим недовольством машу руками. — Почему… почему ты вечно усложняешь жизнь мне? Что я такого сделала, что ты так сильно меня ненавидишь? Все началось со дня нашего знакомства. Помнишь вышибалы? А орфографический диктант в шестом классе? А проект по истории? Да что угодно. Почему твое внимание всегда приковано только ко мне?
— Потому что ты единственная, на кого стоит обращать внимание, — тихо отвечает он, и на его лице появляется странное выражение. Никогда не видела его таким серьезным. И таким искренним.

— Вы занимаетесь только литературой? — спрашиваю я, переходя к следующему вопросу.
— Нет, что ты, конечно, нет. — Джеймс запрокидывает голову и смеется так громко, что пожилая дама за соседним столиком снова бросает на нас гневный взгляд. — Нет, боже, нет. Зачем я тогда учился в Гарварде на юридическом? Люди убить готовы, лишь бы поступить на юридический в Гарвард. Было бы глупо не пользоваться этим образованием. Да и мои профессора были бы в шоке, ведь я стал самым перспективным студентом за последние несколько веков. Их слова, не мои.
— Сколько же лет вашим профессорам? — спрашиваю я.
Тут со стороны Джулиуса доносится тихий сдавленный звук. Поворачиваюсь и вижу, что нижнюю часть лица он прикрывает рукой, его плечи сотрясаются, потом замирают на секунду и снова начинают дрожать. Он мотает головой, точно ему самому неловко, что он не удержался и засмеялся. Но он хотя бы перестал напоминать мученика с полотна эпохи Возрождения.
— Что? — растерянно спрашивает Джеймс.
— Вы говорите, что были их самым перспективным студентом за несколько веков.
Он тушуется, но быстро берет себя в руки.
— Ну, они такие опытные, что кажется, будто они преподают уже столетиями. У Гарварда долгая история.
Про себя отмечаю, что за последние десять минут он упоминает слово «Гарвард» уже двадцать пятый раз. Будь Гарвард покойником, Джеймс бы уже вызвал его дух.