Бешеный

Семь лет я твердил себе, что мы — узники острова и что любая попытка с него бежать обречена. Мне уже двадцать

“Злыдень” — это я сам и моя ярость. Мое поле брани.

Боженька и все его святые никогда не заглядывали в колонию для несовершеннолетних

Так молчат, когда слова слишком затрепаны и пришли в негодность. Так молчат, когда заканчиваются фразы, заканчиваются взгляды. Так молчат, когда прощаются.

Без доверия ты один на свете.

Раздался сиплый голос:
- А дома у тебя что ели?
Я принял удар. Пожал плечами:
- Мои родители ели своего сына.