Slepenā vēsture

Мне почти нечего добавить к этим воспоминаниям, кроме, пожалуй, определенного настроения, которым были проникнуты почти все мои детские годы, — чувства подавленности, связанного с воскресными сериями «Чудесного мира Диснея». Воскресенье было грустным днем (рано в постель, завтра в школу, я постоянно боялся, что наделал в домашней работе ошибок), но, когда в ночное небо над залитыми светом башнями Диснейленда взмывал фейерверк, меня охватывала настоящая тоска. В такие минуты я думал, что мне никогда не выбраться из безотрадной круговерти школы и дома.

Край дымчатого неба подпирали размытые верхушки деревьев, горы словно бы стерли ластиком. Я так и не смог привыкнуть к этой особенности северных широт — горизонт исчезал без следа, а ты оставался скитаться робинзоном по рассыпающейся фантасмагории, в которую превращался хорошо знакомый пейзаж. Там, где когда-то была роща, теперь смутно проступали очертания одинокой березы, фонари и дымовые трубы парили над землей, похожие на неудачный карандашный набросок, — перекошенный парадиз, страна забвения, где все, что прежде помогало находить путь, было разобщено, разбросано в пространстве и, окруженное пустотой, казалось, источало неведомую угрозу.

— А что насчет снотворного?
Он лишь посмотрел на меня с досадой.
— Я серьезно. Люди то и дело умирают, наглотавшись этих таблеток.
— Где мы возьмем снотворное?
— Это же Хэмпден-колледж. Такие вещи можно достать в два счета.
— Как мы сделаем так, чтобы Банни принял его?
— Скажем, что это тайленол.
— И как же, скажи на милость, мы заставим его выпить десяток таблеток тайленола?
— Можем вскрыть капсулы и высыпать содержимое в стакан виски.
— По-твоему, Банни не моргнув глазом выпьет стакан виски с толстым слоем белого порошка на дне?
— По-моему, ты только что собирался скормить ему тарелку поганок.