Город вторых душ

На противоположной стороне дороги чернел крест с венком - напоминание о том, что ангел-хранитель летает со скоростью не более 100 км/ч

Вечно бодрая до отвращения, а бодрость в пять утра, считал он, нужно запретить законом.

Он не делал того, что от него ожидали, не был ни загадочен, ни мил. Его рвало в хозяйские унитазы. Утром все эти люди, конечно, напишут, какое он чмо, не выбирая выражений, и будут правы. Линчевать — это по их части. Как только ты перестаешь улыбаться и соответствовать, оказывать услуги надлежащего качества, выглядеть красивой картинкой, окружать себя ореолом полюбившегося образа. Да, они будут правы, а он — нет.

«Дети уходят из города. В марте. Сотнями. Ни одного сбежавшего не нашли».

Никуда твой смысл не делся, лежит там же, где ты его оставил.

Он не делал того, что от него ожидали, не был ни загадочен, ни мил. Утром все эти люди, конечно, напишут, какое он чмо, не выбирая выражений, и будут правы. Линчевать – это по их части. Как только ты перестаешь улыбаться и соответствовать, оказывать услуги надлежащего качества, выглядеть красивой картинкой, окружать себя ореолом полюбившегося образа. Да, они будут правы, а он – нет.

Слезы редко кого спасают, разве что глазное яблоко – от соринок, с бревнами они не справляются.

Как бы ни была глубока твоя обида, как бы ни кровоточила рана, если что-то действительно нужно тебе, важно, ценно – не сдавайся.

...невзирая на возмущение мерзкой старухи, которой на кладбище поставили прогулов двести, не меньше.

Жена, слово-то какое - "ж-ж-жена", как крапивой по голой заднице.

Хочешь стать незаметным - оденься в чёрное. Хочешь исчезнуть вовсе - пусть этим чёрным будет ряса.

- Константин, скажите честно - Мага к моей подкатывает?

• Рад, что ты переживаешь за Вику, но у Маги есть бойфренд.
• А ты?...
• А я, - терпеливо ответил Константин, - и есть его бойфренд.

Он ощущал этот день и все последующие, сколько бы их ни оставалось, как бессмысленное движение из пустоты в пустоту. Там, впереди, не было ничего. Совсем ничего. Север не представлял, чем бы заняться сегодня, чтобы этот день как можно скорее закончился, ведь даже если он решит куда-то пойти, или посмотреть фильм, или почитать книгу, то завтра неизбежно настанет следующий точно такой же день, и снова придется идти, смотреть фильм или читать книгу — бесконечное множество раз до самой смерти.

Ты стал как они. В одну секунду перестал от них отличаться. Как это? Почему это? Вытер руку, которой прикоснулся к шалаве Людке, глянул на ладонь — прежняя. Ты ведь мог ее… Нет, шепнул внутренний голос, не убил бы, хотя кто знает, именно так все и думают — пару раз приложу, что ей станет? Над трупом уже рассказывают.

Впрочем, кому-то вполне достаточно яблока на краю стола, а кому-то — сказать: «от кого пришло, к тому и ушло», и уйти, не оглядываясь, чтоб невзначай не зацепило, вдруг порча, тьфу-тьфу-тьфу, свят-свят-свят.

Повторять — стыдно! Как дурак в эту толпу — все побежали, и я побежал. Толпа… Слово-то какое. Толпа тупа. Народ. Масса. Да хоть обкричись —  никто не услышит, так?

А если мы все устали, все мы одинаково устали настолько, что нет сил голову поднять — не то что смотреть друг на друга, не то, что слышать, — значит, вообще все зря. Потому что мы никогда и не встретимся, не посмотрим друг на друга, не поговорим. Знаешь, ты знаешь, все всегда заканчивается хорошо. А если не хорошо, значит, еще не конец.

Фокус в том, чтобы забить себе голову и перестать думать. Не возвращаться в прошлое. Сидишь ты здесь, видишь красный карандаш — и он есть. А того, что было — нет. Но к этому нужно еще приноровиться, поэтому приходится напоминать себе: карандаш, карандаш, карандаш. Держаться за то, что можно потрогать руками. Непридуманное. Твердое.