Знаешь, душа, она ведь робкая и скрытная. Таится в темных местах, не любит солнечных лучей. Но если ты не будешь все время держать ее открытой для света, она испортится, как морской еж, выброшенный на берег.

Знаешь, у женщин множество скрытых талантов.

Жена, если она нормальная женщина, ревнует мужа при каждом его вздохе.

Знаешь, душа, она ведь робкая и скрытная. Таится в темных местах, не любит солнечных лучей. Но если ты не будешь все время держать ее открытой для света, она испортится, как морской еж, выброшенный на берег.

В глазах молодых парней преступление Кодзи было как закуска к выпивке, чем-то сродни подвигу, совершенному в старые времена на поле боя.

Бесчисленные звезды походили на огромное покрывало блестящей плесени, разросшейся по всему небу.

Она очень меня любит. Жены так не любят. Мрачная и механическая, убийственно серьезная, упрямая лобовая атака — всегда неизменно в таком порядке. Ее любовь можно сравнить с торжественно марширующей армией. И она постоянно следит, вижу ли я, как она марширует мимо.

Кими держала гитару в руках; строгий блеск темного красного дерева в свете лампы напоминал полированный агат или залитую багровым светом грудь человека, злоупотребляющего выпивкой. Казалось, этот небольшой, похожий на тыкву предмет источает томность упругой смуглой плоти рано созревшей девушки. Он был словно специально изготовлен, чтобы дразнить и обольщать своим легким и свободным звучанием.

Просто, когда сталкиваешься с правдой лицом к лицу, все оказывается хуже, чем написанное на бумаге.

Этот лысый монах с румяным, чисто выбритым круглым лицом говорил с Кодзи о душе так осторожно и мягко, что этим лишь отталкивал от себя. «Почему ты говоришь о душе? Не можешь развести меня как-то половчее? Далась тебе моя душа. Лучше бы ты сказал, что я должен быть мужиком».

Кодзи оставалось только сетовать на невезение, которое в возрасте, когда человек начинает строить свою жизнь, свело его с неописуемо холодной, переменчивой женщиной. Такова его судьба. В мире много молодых людей, принимающих свою долю легко, не задумываясь, как носят наручные часы. Но его судьба похожа на гипсовую повязку.

Рассеченный свет. Нет более жестокого и трагического зрелища, чем чудесный, удивительный солнечный свет, расчлененный крестом черной решетки.

... от чувства вины поцелуй на вкус как пепел.

Он прав, подумала Юко. Три рыбки, угодившие в сети греха.

Внимательно разглядывая маленькие прорехи в ткани бытия, он усердно зашивал их, чтобы поскорее отгородиться от долгих и темных часов одиночества, вытекавшего из этих дырочек.

Кодзи зажег сигарету, глубоко затянулся и прищурился.

– Вкусно? – спросила Юко.

– Еще бы! – буркнул он хмуро.

Его беспокоило, что сигареты здесь не кажутся такими вкусными, как в тюрьме.

Кодзи думал только о Юко. Насколько безнадежна его любовь, он понял много позже, а пока, погрузившись в фантазии, выстроил в голове очень простую схему. Прежде всего, есть несчастная, отчаявшаяся женщина. Затем – самовлюбленный, бессердечный муж. И наконец – страстный, решительный и сочувствующий молодой человек. Все, сценарий готов.

На середине рассказа Юко не выдержала, сделала вид, что хочет подправить макияж, и достала из пояса кимоно пудреницу. Глянула в зеркальце и поднесла его к лицу Кодзи:

– Посмотри! Ты ничуть не изменился. Никакой тени на лице.

Кодзи нервно вздрогнул. Не столько из-за того, что Юко сунула ему зеркало чуть не под самый нос, сколько из-за ее слов. «Ты ничуть не изменился». Это пугало.

Ему казалось, что он страдает от непонятной, неизлечимой болезни, съедающей его изнутри. Ее симптом – время, проведенное в мерзкой и отвратительной тюрьме, – жил в душе и сейчас. Кодзи кожей ощущал эту болезнь, она приросла к нему. Для Юко недуг был невидим. И однако, она не могла не учуять запаха нездоровья.