Надвигается беда

Мы любим то, что знаем, мы любим нас самих.

— Я не помню, говорил я, что значит быть хорошим? Бог мой, я не знаю. Если при тебе на улице стреляют в чужака, ты едва ли кинешься на помощь. Но если за час до этого успел поговорить с ним минут десять, если узнал хоть чуть-чуть о нем и о его семье, то, скорее всего, ты попытаешься помешать убийце. Потому что знаешь наверняка — это хорошо.

Оба (отец и сын) ввалились в комнату и уселись на подоконнике, примерно одного роста, примерно одного веса, под одними и теми же звездами, они сидели, обнявшись, впервые, и пытались отдышаться, глотая огромные смешные куски воздуха, боясь расхохотаться и разбудить Господа Бога, страну, жену и маму; они зажимали друг другу рты ладонями, чувствуя кожей рук смеющиеся губы, и все сидели, сверкая яркими, влажными от любви глазами.

Лишь мгновение помедлил старик. Смутная боль шевельнулась в груди. «Ну и что будет, если я побегу? — думал он. — Умру? Эка важность! А вот то, что перед смертью, — это важно по-настоящему».

Как оно бывает: ты вкалываешь всю жизнь, карабкаешься, прыгаешь за борт, сводишь концы с концами, прилепляешь пластырь, гладишь по щеке, целуешь в лобик, смеешься, плачешь, словом, весь при деле, и так до тех пор, пока не оказываешься вдруг наихудшим дураком на свете. Ну, тогда, понятно, орешь: «Помогите!», и очень здорово, если тебе ответит кто-нибудь.

У меня счет в банке, у Джима — буйная шевелюра, рубашка да теннисные туфли, и все же почему-то он — богач, а я — бедняк. Не потому ли, — думал Вилли, — что вот я сижу на камне и греюсь на солнышке, а старик Джим танцует с жабами в лунном луче. Я пасу коров, а Джим дрессирует жутких чудищ. „Ну и дурак!“ — кричу я ему. „Трус!“ — кричит он в ответ. Но вот сейчас мы бежим туда, бежим оба».

Что хорошего — вцепиться в человека и не отпускать?

… иной раз у добра есть оружие, а у зла его нет. Кое когда трюки не удаются. Кое-когда люди не позволяют разъединить их и заманить в западню.

Прекрати, Вилл, черт побери, всей этой братии во главе с мистером Мраком, будь она проклята, им только подавай хныканье, видит бог, они обожают слезы! Господи Иисусе, да чем дольше ты будешь реветь, тем жаднее они будут слизывать соль с твоих щек! Рыдай – и они будут лакать твое дыхание, как кошки! Встань! Поднимись с колен, черт возьми! Скачи и прыгай! Ори и гикай! Слышишь! Кричи, Вилли, пой, но главное – смейся, понял, смейся!

• Я не могу!
• Ты должен! Это все, чем мы располагаем…»

Вот здесь я тебе секрет выдам. Раз выбрав, не думай больше ни о реке, ни о пироге, не думай, а то свихнёшься. Начнёшь складывать все реки, в которых не искупался, все не съеденные пироги, и к моим годам у тебя наберётся куча упущенных возможностей. Тогда успокаиваешь себя тем, что, чем дальше живёшь, тем больше времени теряешь или тратишь впустую.

возьми мужчину, наполовину дурного, и такую же женщину, сложи вместе их хорошие половины, и будет на вас на двоих один вполне хороший человек.

Иногда воздушного змея заносит высоко-высоко. Ты смотришь на него снизу и думаешь: "Он высоко. Он мудрый. Он сам чует ветер".

Ну и что будет, если я побегу? – думал он. – Умру? Эка важность! А вот то, что перед смертью, – это важно по-настоящему.

Он встал, набил трубку и в поисках спичек опустошил карманы, в результате чего на столе перед ним оказались: старая губная гармошка, перочинный нож, сломанная зажигалка, записная книжка - он давно уже предназначил ее для записи мудрых мыслей, но все руки не доходили

К чему размышлять о Времени, если ты - само время, если претворяешь мимолётный миг вечности в тепло и жизнь?

Так смутно — и так огромно.

Жена слабо улыбнулась во сне… чему? Она бессмертна. У нее есть сын.

— Мама… — и долгая пауза, — ты помнишь папу? Я похож на него?
— Джим, в день, когда ты уйдешь, он уйдет навсегда.

Любовь прежде всего — общее дело, совместный опыт

Злу добро кажется злом.